Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 64

— Думаешь… — рука потянулась к клинку.

Валисий выглянул из шатра.

Тишина.

Нет, не мертвая… туман размывает, что очертания людей и лошадей, что звуки. Ржание. Вздохи. Храп. Чья-то песня, заунывная, тоскливая, как раз в настроение. Лагерь не спит, но дремлет.

— Иногда угадать бывает сложно. Если… получится, что приглашают нас не на разговор?

Вопрос не был озвучен, но Валисий понял.

Кивнул.

— Спину прикрою.

— Как и я твою, — Эвилий склонил голову. — Клянусь кровью и силой.

Валисий повторил слова, и сила откликнулась. Странно, но стало легче. Эвилий не друг. Станет ли? Как знать? Но захотелось, чтобы стал.

— Людей предупреди, — произнёс Эвилий. — Мои рядом встали. Если вдруг что, пусть уходят.

Валисий кивнул.

Тоже разумно.

Шатер Табирия в тумане казался горой. Верхушка его растворялась в этой молочной белизне, что бунчуки, что стяги. Белые разводы растекались по ткани, и виделся в этом недобрый знак.

Белый — цвет траура.

Валисий тряхнул головой. Не хватало.

Этак он скоро как жрец начнёт толковать волю богов по взмаху птичьего крыла. Воину такое не к лицу. Он выдохнул и, откинув тяжелый, расшитый лошадьми и огненными чибисами — ханская птица — полог, шагнул внутрь.

Шагнул и замер, не зная, что делать дальше.

Кланяться Валисий не собирался, но Табирий махнул рукой, приглашая подойти ближе. И навстречу поднялся, отставил чашу и руки протянул:

— Я знал, что вы откликнетесь на мой зов! Я говорил, что нет в ваших сердцах ни тьмы, ни злого умысла! Что помыслы ваши чисты, как вы сами!

— Спасибо, друг Табирий, — Эвилий выступил вперед и сам обнял Табирия, избавив от необходимости притворяться. Сейчас, перед рассветом, притворяться было особенно тяжко. — Откуда взяться умыслу, когда мы здесь все вместе одним делом связаны? Мы подобны бусинам драгоценного ожерелья…

От Табирия пахло вином, но пьян он не был. И взгляд внимательный.

— И ты есть та нить, которая связывает бусины воедино…

— И если разорвать, — голос жреца был тих, — то ожерелье рассыплется.

— Именно! — воскликнул Эвилий. — И это будет бедой огромной! Ведь сами по себе мы что? Ничто… мятежники, нарушившие слово Великого Хана, пусть и дано оно было чужакам, но хан не простит обиды.

— Рад, что ты, друг мой, понимаешь, — Табирий отступил и махнул. — Садитесь…

— А где прочие? — Валисий осторожно опустился на ковер, отодвинув маленькую подушечку. И вышло так, что сел он аккурат напротив жреца.

— Отдыхают… нет, они славные воины, — Табирий двигался неспешно и на кошму не сел — прилег. И тело его грузное вытянулось, но не стоит обманываться. Медведь — тоже зверь большой, но двигается столь легко, что не всякий волк успеет уйти от удара. — Однако…

— Сила истинного воина не только в руках, что держат клинок, но и в разуме, — голос жреца был тих. — И в умении видеть сокрытое.

Он сидел, скрестив ноги, одетый в длинное платье. Худые пальцы сжимали четки, и жрец перебирал бусины неспешно, будто пересчитывал.

— Вот… людей много, а посоветоваться не с кем. Тах-Акой верно говорит, — Табирий тяжко вздохнул. — Неспокойно мне…

— Что-то случилось?

— Не знаю, не знаю… может, да… а может, и нет. И хотелось бы верить, что нет, что ничего-то страшного не произошло, но вот…

Глаза у жреца нечеловеческие. Зеленые, яркие и зрачок узкий. И смотрит опять же, не мигая.

— Не понимаю тебя, — Валисий потянулся и отломил кусок лепешки, опустил её в мед и, подхватив второй рукой сладкие капли, отправил в рот. Человек, который не ест за чужим столом, всегда подозрителен. И жрец прикрыл глаза. — Хотел бы помочь тебе, но скажи, чем и как. Я… прости, Табирий, ты же знаешь, что я — человек простой. От всего этого… со словами там… далёкий.

— Знаю, — согласился Табирий. — Потому и говорю с тобой…

— Среди нас шпион того, кого люди зовут Великим ханом, — произнёс жрец.

Эвилий тоже лепешку взял, но сложил аккуратно, завернув внутрь кусок жареного мяса.

— Богомерзкий выродок, притворяющийся честным человеком, — Табирий приложил руку к сердцу. — Он змеем пролез, чтобы вынюхивать и подслушивать, чтобы красть слова и нести их тому, кто…

Он запнулся и бросил быстрый взгляд на жреца.

— К тому, кто не достоин быть Великим ханом, ибо позабыл, отринул заветы предков! — теперь жрец говорил громче. И голос его был неприятен. Но Валисий подвинул к себе кубок, один из многих, что стояли на ковре, наполнил его кобыльим молоком, благо, туда вряд ли что подмешать можно.

Молоко не любит добавок.

— Вино всё ещё не пьешь? — поинтересовался Табирий.

— Нет, — Валисий покачал головой. — Вино дурманит разум. И какой тогда я дам совет?

— Он прав, друг Табирий, — поддержал Эвилий, облизывая пальцы, по которым стекал жир. — Вино хорошо для веселья. А разговор у нас невесёлый. И я, уж прости, коль слова мои покажутся тебе горькими, да будут они единственной горечью в твоей жизни…

Ноздри жреца раздувались.

Узкое лицо.

Длинный нос. А губы вот пухлые, женские. Брови сбрил, а щеки и лоб украсил рисунками. В ухе же блестит синим камнем серьга. И вторая — в носу.

— И не скажу, что приятно мне говорить подобное, однако ты пришёл, когда нужна была помощь. И это заслуживает уважения, — Эвилий поклонился, прижав руки к сердцу. — А потому говорить я буду с тобой, как с человеком, которого уважаю. Честно и правдиво.

Умеет же, однако, слова плести.

— Мы здесь смертники, — продолжил Эвилий, глядя прямо. — Если отступим. Хану давно не по нраву свобода иных детей Танари…

— Айлура, — тихо поправил его жрец. А когда Валисий повернулся к нему, произнёс: — Отец растит сыновей, а женщина — дочерей. И воины, пусть чтят Танари, как мать, но слушать должны отца…

Должны ли?

Валисий почти всю свою жизнь слушал отца. И тот был в праве своем. Но… к чему он пришёл теперь? К бессоннице? Больным костям, в которых живёт память о полученных ранах? Воспоминаниям, где война да кровь, да боль и лишь капля света, да и та взятая вопреки, в тот раз, когда взбунтовался он…

— Это… ново, — Эвилий повернулся к жрецу. — И мне нужно будет обдумать твои слова.

— Думай, — позволили ему. — Значит, ты полагаешь, что хан покарает?

— Тех, кто вздумал нарушить мир, установленный двадцать лет тому? Да, безусловно… если бы мы вернулись сразу и пали ниц, и молили о пощаде, как молят рабы, то наказание не было бы строгим. Однако мы не отступили, явив упрямство. Мы остались здесь, зная, что творим. А значит, и милости ждать не след. Разве только…

Эвилий замолчал.

— Говори уже, — махнул рукой Табирий.

— Разве что мы сумеем одолеть треклятую крепость, открыть врата на запад и бросить перед ханом не головы тех, кто подстрекал к мятежу, но зеленые жирные земли Ютландии, богатые что зерном, что людьми, что…

Он снова потянулся к лепёшке.

— Чем только не богатые. Тогда не останется ему иного, кроме как провозгласить нас победителями, наградить и усадить рядом с собой, как усадил нас ты. И двинуть свои войска к границе, дабы прошли они дальше, клинком стальным вонзившись в мягкое подбрюшье Ютландии. И ты это понимаешь, достопочтенный Табирий, ибо боги наделили тебя не только телесной крепостью, богатством, но и разумом… и потому тем ценней то, что ты пришёл именно тогда, когда смятение и страх обуяли многих. Ты не позволил им отступить, но собой, силой своей, вдохновил к продолжению…

— Мятежа? — тихо закончил за Эвилием жрец. — Так?

— Пусть так, — тот тряхнул головой. — Это ведь и вправду мятеж… придя сюда, мы бросили вызов власти и воле Великого хана…

— Тому, кто не имеет права носить сей титул, ибо давно уже прогневил богов. И только богомерзкие обряды, совершаемые его проклятой супругой, позволяют ему удерживаться наверху.

Вот тут Валисий ничего не понял.

Жрец поднялся. Он вставал медленно, текуче. Люди не двигаются так.