Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 50
— Дорогой, — матушка протянула руку к Дагласу. — Да, мы оказались в сложной ситуации, но… мы семья… и должны держаться вместе!
Почему от этих слов так тошно?
Может, потому что Даглас увидел и другую семью? Как там сказала тэра Киара? Почему работает только он, а…
— Если Мели откажется, то… то мы лишимся дома! — всхлип. И снова платок в руке. — Сердце твоего отца не выдержит позора. Я… я окажусь на улице! Твой брат окажется на улице! И его жена. Дети… твои маленькие племянницы… они вынуждены будут просить милостыню. Алви и вовсе может попасть на каторгу…
— Очень ему сочувствую, — получилось холодно. — А скажи, почему вы об этом раньше не думали? Зачем ты затеяла этот ремонт, зная, что на него нет денег?
— Потому что я устала жить в развалинах! — матушка вскинулась. И слезы как-то вдруг высохли. — Всю жизнь! Всю свою жизнь я посвятила вам! И теперь на старости лет… неужели я не могу позволить себе хотя бы немного уюта?
Так и есть. Бесполезно. И Даглас повернулся к брату.
— А ты? Зачем ты играешь, когда в карманах пусто? Зачем раздаешь обязательства, выполнить которые не в состоянии? Я даже не пытаюсь понять, как тебя вообще угораздило попасть под суд…
— Да просто… вышло так. Я не хотел, — Алвис попытался изобразить раскаяние и даже голову опустил. — Я виноват. Я понимаю. Но это же еще не повод… если он захочет, я пойду на каторгу. А ты же не допустишь, чтобы твой брат оказался на каторге?
— Допущу, — Даглас поднялся. — Возможно, она пойдет тебе на пользу.
— Дагги, что ты такое…
— Хватит, мама. Правду я говорю. Вы все живете, совершенно не думая о том, что будет завтра. Вы привыкли, что ваши проблемы кто-то решит. Я вот… или Мели, или Фреда… и плевать вам, какой ценой. Главное, ваши желания здесь и сейчас.
И снова слова потрачены впустую.
— Это они тебя настроили! Против родной матери… — плаксивый голос матушки был слышен, кажется, всем, кто собрался в гостинице. — Неблагодарные…
— Так вот. Отныне ваши долги — это ваши долги. Вы все взрослые. Пора жить по-взрослому.
Матушка ахнула.
— И отвечать за свои поступки.
— Дагги…
— Хватит меня так называть, — Даглас тряхнул головой. — О сестрах я сам позабочусь.
— Юридически вы не имеете права, — начал было поверенный. — Девушки несовершеннолетние и находятся под опекой рода…
— И храма, — женщина, сидевшая чуть в стороне, поднялась. — Прошу прощения, я до последнего не хотела вмешиваться. Всё-таки дела семейные. Однако вижу, что разговор ушел немного не туда…
Темное платье простого кроя, вот только ткань непростая. Даглас примерялся к такой, но отступил, потому что даже с той скидкой, которую ему предлагали, цена выходила… неприличной попросту. А он ведь даже не на платье тот отрез смотрел, а…
Белое кружево воротника.
Аккуратные пуговицы, вот только каждая украшена аметистом. А еще запах. Человеком Даглас вряд ли уловил бы этот тонкий аромат драгоценного сандалового масла. Но человеком он в полной мере не был.
— Конечно, — выдохнула матушка, как почудилось, с преизрядным облегчением. — Может, у вас получится объяснить этому упрямцу… он с детства такой. Если что-то вобьет в голову, то никого не слушает. А у меня, между прочим, мигрень…
Крест терялся на черноте корсажа. Маленький. Аккуратный. Как сама женщина. И руку протянула для поцелуя. И раньше Даглас бы поклонился, поцеловал, а тут вдруг… взял за пальцы, наклонился.
— Сандал, — сказал он довольно громко. — Розовое масло. И еще, кажется, шаударский воск для мягкости кожи. А мне казалось, что в монастыре проповедуют смирение и отказ от мирских удовольствий.
— Дагги!
Кто бы сомневался, что его просьбу не называть так, не услышат.
Его вообще, если подумать, слушали редко. Слышали и еще реже. Да и то больше делали вид, чем и вправду слышали.
— Вот видите, как мало вы знаете о монастырях, — она улыбнулась той мягкой, понимающей улыбкой, которая заставила устыдиться выпада. В самом деле, что это он… — Тело человека — его личный храм, а потому любой мало-мальски разумный человек будет заботиться об этом храме. И да, я понимаю ваши сомнения, но хочу заверить, что Храм не желает зла вашим сестрам.
— А чего желает?
Руку Даглас отпустил.
А ведь его предупреждали. Персиваль, зараза этакая, как в воду глядел. И до чего же не хватает… пусть и бесит Персиваль несказанно, но он бы сообразил, что ответить этой…
— Матушка-настоятельница Севилла, — матушка оказалась рядом и посмотрела на женщину с восторгом. — Оказала честь сопроводить меня в этом тяжелом путешествии. И я бы не справилась одна…
Уж не из-за появления ли матушки-настоятельницы Уильям Фицджеральд Скотт и предложил помощь?
— Присядем? — предложила матушка Севилла.
Хотя какая она матушка…
— А вы не в форме, — ляпнул Даглас.
— Мы же не армия все-таки. Многое, конечно, зависит от монастыря, есть те, устав которых предписывает постоянное ношение рясы. Но мы не считаем, что одежда как-либо сказывается на внутренней вере. А путешествовать всяко проще так.
Пальчики тронули крест.
А ведь лицо ровное и гладкое. Кожа белоснежна, глаза блестят. И морщин нет, что тоже не само собой. Все-таки придворная жизнь многому учит. В частности не верить в совершенство естественной красоты, особенно, когда оно слишком совершенно. Над этой кожей и блеском глаз, и идеальной линией брови, аккурат по нынешней моде, работали целители.
И перстень на мизинчике знакомый. Подобный продавали придворные мастера красоты, и стоило колечко… в общем, еще более неприлично, чем несчастный шелк.
— Я рада, что вы столь отзывчивы. Мужчина должен защищать слабых, это его долг… и безусловно, ваш гнев понятен. Ваш брат оступился, как и ваша матушка, но кто не без греха? — голос у тэры Севиллы журчит ручьем, вот только от журчания этого шерсть на загривке встает дыбом. — И Спаситель говорил, что высшая доблесть не в победе над врагом, но в прощении…
— Боюсь, мне еще далеко до Спасителя.
Смеется.
А матушка, ахнув, прижимает руки к груди.
— Я понимаю, что в вашем представлении монастырь — это некое место за высокими стенами, где бедных девушек держат в строгости, морят голодом и заставляют молиться…
— Не так?
— Молитва из-под палки — это просто слова, выброшенные на ветер. И нет… стены, конечно, имеются. Они были построены давно, во времена куда более смутные, когда мир окружающий был неспокоен. И эти стены защищали не только сестер-монахинь, но и всех, кто искал укрытия. Не раз и не два спасали они от набегов танерийцев. Подвалы у нас тоже имеются. Глубокие и темные. По осени они заполняются зерном, которое становится хлебом. И этот хлеб тоже спасение… он защита от голода. А еще у нас есть библиотека, основанная сотни лет тому. И за эти сотни лет ставшая крупнейшей в королевстве. В ней хранится множество уникальных трактатов, которых нет даже в Королевской.
— Почему?
Она моргнула, и тень раздражения промелькнула в темных озерах глаз.
— Простите, я не поняла вашего вопроса. Потому, что храмы издревле были хранителями сокровищницы знаний.
— Это очень хорошо, — кивнул Даглас. — Хранить знания — это важно. И почетно. Но почему бы не поделиться сохраненным? Скажем, с той же Королевской библиотекой. Или с университетской?
И снова эта тень. И раздражение уже явное. Не привыкла она к таким вопросам.
— Дагги, да что ты такое говоришь! Это же храм… храму — храмово!
— Именно, — тэра Севилла улыбнулась матушке. — Храм давно живет по своим законам. В нашем вот девочки учатся.
— Чему?
— Многому. И нет, не только тому, как вести хозяйство, что, конечно, важно… Мы помогаем раскрываться талантам. Не важно, талант ли это к музыке или математике, к строительству, поэзии, рисованию… наши сестры создают удивительные вещи.
— Сестры? Вы их учите и заставляете принимать постриг.
— Нет, что вы… я же говорила, что молитвы из-под палки пусты. Мы просто показываем свой мир. Спокойный. Безопасный. Такой, в котором никто не отдаст дитя престарелому мужчине на потеху…