Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 36
И ведь слушает тварь весьма внимательно.
— Возможно, поручат кому-то проверить норов. Прокатиться раз-другой, а потом уже Табирий и сам сядет. Не устоит. Не тот он человек… но позаботится, чтобы, если вдруг прогулка пойдёт не по плану, никто лишний не увидел… скажем так, возможного позора.
Эвилий хмыкнул.
Или конь.
— Затягивать тоже не рискнёт. Если подарок будет сделан прилюдно и будет принят…
— Думаешь, откажется?
— Нет, — Валисий задумался. — Единственное, если он сочтет дар опасным, то может передать его храму. Это допустимо. А простой отказ оскорбит дарителя. Табирий же не хочет с нами ссоры. Вот удавить исподтишка — дело другое… ссора же может заставить людей усомниться и в его силе, и в его власти.
Конь всхрапнул и ткнул мордой в плечо.
А Валисий, наконец, понял, что именно его смущало. Точнее, что именно смущало его больше всего — такой едва уловимый аромат тёмной силы.
Некромант?
Нет, не конь… но хозяин? И тогда… ладно, об этом он подумает как-нибудь в другой раз. Оставшись наедине с собой.
— Но сомневаюсь, что отдаст храму. Табирий самолюбив. И привык, что владеет всем, чем пожелает. А не пожелать такое чудо… это не в силах человеческих. Так что терпения тебе… и если что…
Вот этого, пожалуй, говорить не следовало.
— Обращайся. Сильно помочь не смогу, но что будет в моих силах — сделаю.
Конь кивнул и как-то даже серьезно. А вот Эвилий, сорвав травинку, сунул в зубы и произнес:
— Говорят, что многое в силах человеческих.
— Ай, чего только не говорят, — Валисий отмахнулся. — Я вот слышал, что Великий хан, замороченный дурными советчиками, создал некую тайную службу, чтобы следила она за честными людьми, высматривала и вынюхивала, о чём в золотых шатрах шепчутся и в словах крамолу искала.
— Надо же!
— И что никто не знает имён тех, кто хану служить поклялся. Говорят, что у них много лиц… их так и зовут — Многоликие…
— Да уж, людям только дай повод слово придумать и покрасивше, — покивал Эвилий и конь за ним. Эвилий повернулся к нему и сказал: — А ты постарайся вообще притвориться нормальной лошадью.
— Фр-р! — конь дохнул в ухо.
И оскалился.
А у нормальных лошадей клыков нет… Но травинкой Эвилий поделился.
— С Табирием ты говори, — Валисий поправил ремень сумки. — Я как-то не особо умею. А он любит, чтобы красиво…
— Тогда и поняли мы, что обязаны ответить лаской на ласку твою, добром на добро, — Эвилий говорил громко, чтобы слышали все. А потом приложил руку к груди и поклонился. — Ибо разве есть кто-то, более достойный подобного дара?
Шумно.
И пьют… давно уже пьют. Лица ханов красны, а многие и на ногах с трудом стоят. Но все, до одного, тут, перед шатром Табирия. И он их поит щедро, вон и бочки стоят. И рабы снуют, пригнувшись, спеша обнести каждого гостя.
Валисию вот протянули чашу, но он покачал головой.
— Хорошее вино, — жрец в темном облачении возник за мальчишкой-рабом. — Из храмовых подвалов. Выдержанное. Многие годы ждало оно часа…
— Пусть подождёт ещё, — Валисий поглядел на жреца. Узкое лицо, расписанное алыми узорами.
Айлур.
И этот сын его, похоже, куда умнее предыдущего. Взгляд вот холодный. Выжидающий.
— В схватке ударился я головой, — пожаловался Валисий. — И теперь болит. И на вкус всё на редкость мерзким кажется… так что не трать на меня хорошее вино.
Поверил ли?
Прищурился и… отступил. Недалеко. Взгляд жреца буравил спину. И видел жрец, что Эвилия, который подвёл жеребца к Табирию. И самого Табирия, тоже пьяноватого, но застывшего в восторге. На ребенка похож, которому игрушку подарили…
И коня видел.
И… чуял ли?
Понимал ли.
— Хороший дар, ценный, — тихий голос мокрицей вполз в уши. — Такого коня если продать, то и внукам золота хватит…
— Внуков у меня нет, как и детей. А конь… да, хороший. Но что конь пред милостью хана, особенно Великого?
Сказал и обернулся, чтобы увидеть, как жрец наклоняет голову, чтобы скрыть улыбку.
— А ты и вправду так умён, как о том говорят. Даже прозорлив, Валисий Одноглазый, — произнёс он. — Что ж, буду надеяться, что свет твоего разума покажет тебе правильный путь.
Глава 18
Глава 18 О делах государственных
Но королева тут же сделала ответный ход, отправив в бой свой человеческий отряд, состоящий преимущественно из её знакомых, друзей, и бывших ухажёров, готовых перегрызть за неё глотку любому, даже друг другу.
О том, чем опасна близость к коронованной особе.
Столица Ютландии, королевский дворец и личные покои государя
Его императорское Величество, Эоган Х, милостью Господа правитель Ютландии и островов, с трудом сдержал зевок.
Тоска.
Если не смертная, то почти…
— А я сказала, что бирюзовый — не мой цвет! Совершенно! Что я рассчитывала на шелк оттенка прибрежной волны! А это совсем даже не бирюза! И отделка… ну вот кто сегодня использует белое кружево! Молочное и только! А они… и серебряное шитье смотрится бедновато. Я бы сказала, что провинциально. Тебе так не кажется? — тэра Юнастия Элоиза Фредерика Макклох, а ныне — ат Доннах замолчала, что с ней случалось довольно редко. И длинные ресницы затрепетали, а очи наполнились слезами, которые, казалось, того и гляди скользнут по белоснежной коже.
Хороша.
Когда молчит — так особенно.
Но раньше была лучше, что ли? Может, не так совершенна, как сейчас, но… Его величество искренне пытался понять, что же изменилось. Нет, он понимал, что именно, и теоретически каждая перемена делала провинциальную красавицу лишь лучше, но…
Почему тогда так тоскливо?
Личико аккуратное, по моде, с узким подбородком и широким лбом, на котором волосы выбриты, чтобы сформировать правильную форму — сердечком. Носик точеный. Раньше был с небольшой горбинкой, которая её ничуть не портила. А теперь просто точеный, чуть вздёрнутый. И зачем выправляла? Нашла же кого-то, кто согласился… Эоган ещё в прошлый раз донёс до придворных, что не надо такого вот делать.
Но нет…
Стремление женщин к красоте не знало преград. И вот носик стал меньше. Горбинка исчезла. Разрез глаз изменился, отчего глаза эти стали казаться круглыми, а в личике появилось нечто этакое, совиное.
Губы уменьшились. [1]
— Ты меня не слушаешь, — горестно вздохнула тэра Юнастия.
Кожа побелела, избавляясь и от загара, и от легчайшей россыпи веснушек. Румянец… в общем, теперь она мало чем отличалась от прочих придворных красавиц.
— Знаешь, дорогая… — Эоган понял, что скучно ему не просто так, а именно с ней. — Мне кажется, что тебе пора вернуться…
— Куда?
— К мужу.
— Мужу? — ресницы, украшенные бриллиантовой пылью, по последней моде, застыли. — К какому мужу?
— К твоему…
И снова же подумалось, что он столько сил потратил, устраивая этот вот брак, чтобы соблюсти приличия… и чего ради, спрашивается? Чтобы получить очередную придворную красавицу, которая от прочих разве что оттенком пудры отличается.
— Но…
Ротик округлился.
И в безмятежной синеве глаз появились искры.
— Мне кажется, что он очень соскучился по твоему обществу, дорогая, — Эоган взял руку любовницы, уже почти бывшей, и нежно поцеловал тонкие пальчики. — И с моей стороны жестоко так надолго разлучать любящих супругов.
— Но… он же… он…
Обрадуется появлению жены не больше, чем сама Юнастия воссоединению с мужем. Но что поделаешь, при дворе свои правила. И не стоит их нарушать.
— Ты меня больше не любишь! — бархатистую нежность голоса разорвали визгливые ноты.
Вот же… всё-таки не обойдётся без скандала.
— Увы, в сердце моем живёт лишь одна любовь… к своей стране и народу.
— Это уже две, — совсем иным тоном заявила Юнастия.
— И к сыновьям…