Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 33
Ликий всецело в их власти.
Яд — оружие тайное, а ничто не мешает просто его удавить или вот зверю сказать слово. С таким зверем Ликий не справится.
— Он богат. Табуны его тучны, шатры полны золота. Многие люди приняли руку его. И сам Великий Хан привечает Аргунта, как дорогого брата. Выкуп за мальчика вы возьмете хороший.
— Хороший… хороший выкуп — это хорошо. Очень хорошо. А за тебя много дадут?
— Боюсь, что не очень.
— Почему же?
И улыбается. Только женщины умеют улыбаться так, что душа перевернуться готова.
— Я не сын хана, — развёл руками Ликий. — Просто… прежде охотником был. И да, во время войны проливал кровь и немало.
— И ты так просто говоришь о том? — тонкая бровь поднялась.
— Я воин, госпожа. Воин проливает кровь врагов. Так было и так будет. Но война закончилась давно, а теперь мы живём миром… почти.
И веер снова раскрылся.
Закрылся.
Или всё-таки старшей жене не чёрный? А вот чтоб из тёмного шелка, такого, переливчатого, как вороново крыло. И узоры выложить скатным жемчугом, чтоб красиво и богато смотрелось.
— Тебе веер мой понравился? — а она оказалась наблюдательна.
— У нас нет ничего подобного, — Ликий смутился. Одно дело, когда тот, кто провозгласил себя воином, оружием любуется, и совсем другое — женские штучки. — А у меня три жены и дочерей… много.
Он подавил вздох.
— И ты этому не рад?
О чём-то не том они беседуют.
— Отчего же? Мои дочери прекрасны, как цветы. И каждая хороша на свой лад… но… дочери — это дорого.
— Ешь, — она подвинула блюдо. — И поверь, сыновья обходятся ничуть не дешевле.
Тварь приподняла голову и повернулась к двери.
А потом и Ликий услышал звук шагов. И дверь приоткрылась.
— Тётя Нова! А вы его уже допросили? — в комнату заглянула девочка того переломного возраста, когда её уже нельзя назвать ребенком, но ещё нельзя назвать девой.
— Мы в процессе, — губы женщины дрогнули. — А ты что тут делаешь?
— Маюсь, — девочка вошла и замерла у стены. — Там… лечить нельзя, сказали идти гулять. А я пошла. А они по саду, про цветочки свои… тоска смертная!
Ликий ничего не понял.
Почти.
— Так что я подумала, пусть без меня гуляют.
— Кто?
— Киара и Мели. Кажется, то ли головы рыбьи закапывать собираются, то ли раскапывать кого-то… то ли лотосы смотреть. Говорю же, тоска, — она подходила осторожно, бочком, не спуская с Ликия любопытствующего взгляда. — А я вообще копать не люблю. И вот подумала, что, может, вам помощь нужна?
— В пытках? — женщина с трудом сдерживала смех.
— Ну… чтоб, если вы вдруг совсем запытаете, то я исцелю!
— Никто никого пытать не станет, — веер закрылся, а женщина повернулась к Ликию. — И убивать тоже. Пока вы ведете себя прилично, можете считать себя гостями.
— А он тоже некромант?
— Нет.
— Тот некромант. От него силой так и шибает… — девчонка сморщила нос. — А ещё пищит, как девчонка, когда я его лечу. А ты пищать будешь?
— Фреда!
— Ну если он гость, то надо помогать, так? А у него вон там… — пальчик указал на левое плечо Ликия. — Беда. Неправильно. И ещё вон там, в спине, но не как у Перси.
— Может, ты Персиваля проведаешь?
— Зачем? Он спит, — девочка поскребла зверя за ухом. — Спящий пациент сам собою поправляется… а у этого та штука, что в плече, старая…
Ликий плечом двинул.
А ведь права девчонка. Рана старая, со скверным норовом. Так-то вроде и не опасная, но время от времени имеет обыкновение оживать, наполняться болью и гноем, и тогда вскрывать приходится, выпуская дурное. И снова затягивать.
Но это больше по осени.
— Юная госпожа — целительница? — уточнил Ликий осторожно, не зная, дозволено ли ему задавать вопросы.
— Будущая, — старшая женщина погрозила девочке пальцем. Но та лишь плечиком дернула.
Своенравная.
— Лечить я уже и так могу. У вас там в кости осколок застрял. И непростой… что? Я бы посмотрела… а когда вас ранили?
— Давно. На войне ещё…
Которая кипела задолго до появления этой малышки на свет.
— Тогда мне поручили сложное дело. Пробраться в тыл врага и добыть… кое-что добыть.
Документы.
И голову человека, который доставил немало хлопот войскам Айвыр-хана. Отец тогда ещё был жив. И братья. Но они сражались иначе, силой, которую Ликию не досталось. И казалось, что эта война — возможность показать себя.
Доказать, что он тоже чего-то да стоит.
Документы Ликий добыл. А с головой не вышло. Человек оказался опытным магом и бойцом хорошим, и клинок его, пробивший плечо, и вправду столкнулся с костью.
— Там частичка совсем крохотная… я могу посмотреть? — а вот этот вопрос был задан уже совсем другим, не детским тоном.
— Если госпожа позволит.
— Нова, — сказала женщина, поднимаясь. — Ликий, надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что девочка, пусть и наделена силой, но не является целителем в полном смысле этого слова. И потому вполне может причинить вред, пусть сама того не желая.
— Я не причиню!
— Я понимаю. У меня… много дочерей. Так что поверьте, я понимаю…
— И целители есть?
— Нет… средняя моя унаследовала от матери дар огня и сильный. Два шатра спалила. А потом как-то подожгла степь, и так, что с трудом получилось унять пламя. Ещё две могут говорить с травами. Старшая и вовсе слышит кровь лошадей.
— Это как? — девочка смотрела с интересом.
И не только она.
— Мои предки всегда выращивали лошадей.
Тех, что несли на спинах своих воинство Великого хана. Тех, что преодолели и пустыни, и полноводные реки. Тех, что не боялись ни огня, ни железа, и были свирепы, как и положено боевым жеребцам. И даже сейчас, когда храмовые химеры заменили нормальных лошадей, находятся те, кто готов платить золотом за живую кровь.
— А это дело непростое… нужно найти подходящую пару. И получив жеребенка, правильно вырастить его. Понять, кого себе оставить, кого продать и кому. Лошади разные, как и люди. И если ошибиться, выбирая хозяина, плохо будет всем.
Девочка приблизилась.
И руку подняла. Пальцы замерли, но потом всё же коснулись Ликия. Осторожное прикосновение. Мягкое, как пушинка. Но из него рождается поток теплой целительской силы. От этого неловко, и Ликий продолжает говорить.
— Мои лошади легки на ногу и способны нести всадника день и ночь… они неприхотливы, изящны…
Сила унимала боль.
Надо же. А Ликий и не замечал, что она есть. Настолько привык, что она есть, что и внимание перестал обращать.
— Танерийские верховые? — уточнила девочка. — Мой дед разводил лошадей… говорил, что равных танерийским верховым нет. А какие именно у вас? Там ведь несколько основных линий…
— Две. Линия лунного серебра и огненной крови.
— Ого! — её удивление было искренним. — А разве… они же вроде как только в табунах Великого хана…
— Именно так. Но когда-то мой давний предок спас жену и детей Великого хана, за что и получил в дар жеребца и трех кобыл и право начать свою линию, в которой сохраниться искра первородного огня матери-Танери.
— Богини?
— Да. Матери всего сущего. Она создала мир. И небеса. И воды. И всё-то, что есть вокруг. А ещё людей и лошадей. Не всех, конечно, но особых… когда-то бог войны, пожелав взять Танери в жены, спрятался на звездной тропе, знал, что ходит она по ней к роднику небесной воды. И дождавшись, бросился, чтобы поймать. Но не был он люб Танери, ибо Айлур — жестокий бог, а она добра. Потому не позволила Танери коснуться себя. Ударилась оземь и превратилась в кобылицу. И полетела. А он стал волком с алой пастью и бросился следом, желая догнать. Три дня и три ночи бежала она, но не отставал Айлур. А когда поняла Танери, что теряет силы, то спустилась с небес на землю, в степь, где паслись лошади. И спряталась среди них…
— Это сказка?
— Сказка. Мне её отец рассказывал. Стадо то пас юноша, который, увидав огромного зверя, не испугался, но встал на его пути. А потом свистнул, и лошади его, вместо того, чтобы разбежаться, как положено пугливым животным, встали за ним… и увидал Айлур оскаленные зубы, и услыхал, как дрожит земля под ударами копыт. И зарычал, думая напугать. Да только от рыка и ударов треснула земля, а зверь ужасный провалился.