Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 17
— Скажу, что это разумно. Киньяр сейчас на западной башне. Что-то он в защитной сети меняет или правит, я тут не очень понимаю… но лучше обратитесь к нему. Карлуше и вправду стоит отдохнуть. У него очень тонкая душевная организация…
Спорить Трувор не стал.
Действительно, зачем лишний раз дергать уставшего мага смерти…
— Отлично. Составим записку, — тэр Бернхард потер руками. — Ворон найдёт юношу, а уже он сообщит в столицу… с ответом сложнее, но в принципе, тут и без ответа задача ясна — держаться.
На другой части ущелья.
Валисий привалился к холодной влажной стене, зажимая рукой рваную рану на боку. Стоило порадоваться, что мертвец был безоружен.
Но мертвец был.
И радоваться не выходило.
Жрецы… жрецы снова ошиблись. И заплатили за ошибку жизнью, что, в принципе, было правильно с точки зрения Валисия. Однако весьма скоро платить придётся и ему.
И не только…
— Держи, — ему сунули флягу. Сам Эвилий опустился на пол рядом. — Жив?
— Пока ещё… вопрос — как надолго.
Флягу Валисий принял и ответил благодарным кивком. Внутри оказалось не вино, но зелье, от которого по телу прокатилась тёплая волна исцеляющей энергии. Дышать стало легче.
И в голове прояснилось.
— Наши?
— Треть, если не половина в пещере остались, — Эвилий сидел на корточках и смотрел внимательно. — Растерялись…
— Не воевали потому что… в песнях у героев всё легко выходит, — Валисий приподнял руку и наклонился, силясь разглядеть рану. Но в узком боковом коридоре, в который их вытеснили мертвецы, было не только темно, но и тесно. Где-то рядом кто-то стонал, кто-то молился, нервно и надрывно. — Поманили дураков, они и рады… побежали за славой.
— А ты?
— И я дурак. И я побежал.
— Сам?
— Отец, — Валисий поморщился, то ли от боли в боку, — на ощупь рана выходила не такой и глубокой, и кровить почти перестала — то ли от нежелания вспоминать. — Или я бы пошел, или кого из младших послали бы… а они тоже дети совсем. Ничего не видели. Тьмы точно не видели.
И не поняли бы, что происходит. И… скорее всего остались бы там, в проклятой пещере.
— А ты… видел?
— Случалось. Прежде.
Сам Эвилий довольно молод. Сколько ему было, когда та война началась?
Десять? Вряд ли больше.
— Нам ещё повезло, что некромант не подготовился, — сказал Валисий, ощупывая края раны. Начиналась та под рукой и уходила ниже. Но и вправду неглубокая. Шкуру содрали и только.
— С чего ты взял?
— Мертвецы были без оружия… видел? И рабы, и жрец наш, и прислужники его. Некромант просто сгреб всех, кто под руку подвернулся и отправил… и поднимал наспех. Как силы иссякли, так и… повалились, — Валисий махнул рукой и флягу вернул. Подниматься было тяжело, пришлось опереться на стену. И заныли раны, те, старые, давно уже затянувшиеся. — Будь он ближе… будь у него больше времени мы бы так легко не отделались.
Кто-то рядом выругался.
— Считаешь, что легко?
— Уйти ушли. Жить выжили. Так что да, считаю… ты когда-нибудь видел некромантических химер? Тварей, которые не живы, но и не мертвы? Против них бессильны и огонь, и железо. Твоя плеть не пробьет их брони, а сами они не ощущают ни боли, ни страха, ни сомнений…
— Ты так глаз потерял?
— Глаз — плата невеликая, — Валисий потрогал его. — Жизнь дороже… тогда чудом удалось уйти.
Чутье помогло.
И то, что людей своих Валисий научил слушаться приказов сразу, без раздумий и сомнений. Но многие остались на том поле. А после нашлись и такие, кто заявил, будто не было чуда спасения, а лишь одна только трусость. Что, будь Валисий и вправду истинным сыном Танери, он бы сражался до последней капли крови и не позволил тварям прорваться.
Он и не позволил.
И держал оборону, сколько смог, дав шанс отступить сотням хана Айвата. Да и останься Валисий в седле, может, вовсе не отступил бы. Может, остался бы там, на том поле, разрытом когтями тварей…
— Искрой прошило, — пояснил он Эвилию. — Вышло поднять голема. Хороший заряд любую тварь удержать способен…
Тогда в какой-то момент в его душе вспыхнула надежда, что отобьются. Что вот ещё немного и затрубят рога, и ударит широкой косой смерти тяжелая конница…
— И удерживал. А потом и голем… того, контуры перегрелись, остатки алхимической жижи рванули. Меня и приложило. Потом уже… в больничке очнулся… но и там особо шансов не давали. Меня мои люди вытащили. Принесли… ну и…
Вспоминать было больно.
Не из-за глаза. Это так… второй же остался.
— Целитель сказал, что искрой не только глаз, голову всю прошило. Но повезло, что рану она и прижгла. Вот… пару месяцев лежал лежмя.
Зачем он это рассказывает?
Кому?
Но Эвилий слушает крайне внимательно. Неужто и вправду интересно? Или как и Валисий за этим разговором откладывает минуту, когда придётся вставать и заглядывать в пещеру, где…
Придётся ведь.
Валисий знал, что бывает с телами, когда иссякает питающая их сила. Нет, будет не страшно, но мерзко… очень мерзко. А потому можно потянуть время.
— Там и жену свою встретил. Она помогала за ранеными ходить. Красивая была…
Не для всех.
Ему говорили, что может выбрать почти любую. Во многих шатрах были бы рады такому гостю. А он вот… и сироту, и узколицую да тощую, с лицом рябым и привычкой смотреть настороженно, исподлобья. Но как ей ещё смотреть было-то, когда в жизни добра не видела?
Ай…
— В родах ушла, — пояснил он, пусть Эвилий и не спрашивал.
И снова заныло, потянуло внутри. И глазница зачесалась. Валисий сунул руку и, нащупав стеклянный глаз, выдохнул.
— Она подарила. Ей ещё тот целитель, который меня поднимал, сказал, что нельзя рожать. Что… при храмах она жила. А там жизнь так-то не слишком хорошая, а её изменить пытались как-то… она сама не знала, как, да что-то не вышло. Потом он её выменял. Хороший человек. Глаз вот помог сотворить.
— Артефакт?
— Ну… слабенький. Свет дневной собирает да потом ночью может отдавать. Тускло, но лучше, чем ничего. Ещё целительский заряд хранит. Головную боль там унять, и прочие мелочи.
Глаз Валисий отер шелковой тряпицей.
— Мне дети так-то не особо и нужны были. Какой из меня отец? Я то воюю, то дела семейные уладить пытаюсь, то ещё чего… а она не послушала. Решила, что всенепременно должна мне сына родить. Хотя… может, не она…
Отцовы жены напели? Или сестры?
Или ещё кто?
Велик род. И каждому нашлось, что сказать неугодной невестке. А Валисий не смог сделать так, чтобы речи эти не ранили. Не услышал. Не понял.
Не заставил всех заткнуться.
— Она ж и молчала… до последнего молчала, не говорила. А после уж, когда живот стал виден, обрадовала. Я тогда испугался крепко. Взял её и повёз. К её наставнику. Что, если уж вышло, то под присмотром надежным.
— Не помогло?
— Нет.
Он покачал головой.
И снова подумалось тоскливо, что, может, зря он вовсе выжил. Лёг бы там, в пещере, с остальными. И всё. Ни забот, ни хлопот.
Ни тянущей этой боли в груди.
— Идем, — сказал он и поднялся. Движение получилось резким, от него и бок заныл, и голова. — Что? Или думаешь, что я в мертвяка обращусь?
— Не обратишься?
— Нет. Это ж не чума… хотя вот чуму подхватить от них недолго. Или другую какую заразу. Поэтому раны нужно обработать, обеззаразить… так… — Валисий огляделся и, сделав пару шагов, пнул сгорбившуюся у стены фигуру. — Встать!
Человек всхлипнул, но поднялся, прижимая к груди руку. Пахло от него характерно, гарью.
— Имя.
— Малитий, Валисий-ата, — человек согнулся. — Я пришел с Тимий-ханом…
— Где твой господин?
— Не знаю.
— Плохо. Эй вы, — Валисий вложил в голос силу, и стоны, если не стихли совсем, то громкости поубавили. — Хватит ныть! Вы воины или дерьмо шакалье⁈ Подъем!
Эхо голоса прокатилось по коридору.
— Собраться! Раненых вывести. Проверить своих людей…