Морозова. Тайны рода (СИ), стр. 32

Эту статую никогда не выставляли на всеобщее обозрение. Рядом с ней не рубили деревья, мощеная дорожка, которая к ней вела, уже давно оставалась без ухода. Летом ее обычно никто не трогал, позволяя зарастать и ей, и небольшой каменной площадке, на которой находилась статуя. Рядом рос здоровенный, мрачный, словно бы нависающий над миром вокруг дуб, вроде как посаженный самим Саввой. Мощные корни старого дерева уже разворотили часть камней.

Здоровенный дуб и пугающая статуя — не то, чем хвастаются в высшем обществе. На приеме все восхищались скульптурами у подъезда к особняку, прудом и включенном даже в лютый мороз фонтаном, от которого валил пар. На фонтане настоял Михаил, денег на него ушло… Ладно хоть за вчера и воду откачали, и всю систему в магические стабилизаторы затянули. Забава предков и возможность показать всем, что у Морозовых есть деньги и свои диковины.

Но лично мне всегда больше нравилось тут. Около статуи и дуба.

И Лу именно здесь возвела снеговика. Он вышел немного странный — один круг сверху, маленький, ниже второй, больше напоминавший конус, словно платье. Шары-руки были немного разными, но оба получились скорее овальными. Один — прижат к телу, второй вытянут над головой, словно эта штука кому-то махала рукой.

И все покрыто тонким слоем наста.

— Ты сама это сделала?

Лу закивала.

— И наст?

— Да. Тетя Женя сказала, что мне можно пробовать, и мадам показала как! Вот, смотри.

Лу вытянула руку, направив ладонь на снег рядом. Я присела на одно колено, чтобы лучше видеть магию. Хищник внутри шрамов поднял голову, ощутил рядом детеныша и скрылся. Один вдох, другой… И снег подтаял. Сестренка вытянула другую руку — и он, теперь чуть быстрее, замерз.

— Здорово! — искренне похвалила я. — У меня в твоем возрасте так быстро не получалось.

Умение замораживать и греть — первое, чему учили в нашей семье. Не на воде, как большинство других магов, а на снегу. Потому что мы — Морозовы. Ну и, как заметил однажды Ильич, это как минимум красиво. Попробуй заставить ребенка сидеть пред кружкой с водой и гипнотизировать ее взглядом, пытаться направить силу. И зачем? Чтобы учитель засунул термометр и заверил, что все удалось? Вскипятить-то ни у кого не выйдет, на это даже обученные маги энергию предпочитали не тратить без необходимости. Другое дело — снег. Красивый, яркий, завораживающий. И сразу видно как вместо кристалликов появляются капли.

— Правда? — восхищенно спросила Лу.

— Да, — заверила я. — Совершенно точно.

— Значит, я стану великим магом?

— Непременно.

— И великим лепителем! — Лу указала на снеговика.

— Скульптором, — поправила я.

— Правда, похоже?

— На кого именно? — осторожно уточнила я. Мадам Совина? Или мать, одно из двух.

— На тебя! Это — чудовище!

Я едва воздухом не подавилась.

— Чудовище?

— Да! Мама сказала что ты — чудовище, я слышала, как она тете Ане по телефону жаловалась. Я спросила у мадам, что такое чудовище, и она сказала, что это большое чудо. Я спросила, что такое чудо, и она сказала «Александра в платье». Вот, смотри какое большое! И танцует, вот, как ты на балу!

Я улыбнулась. Искренний восторг ребенка…

— Хорошо что и ты тут, и мама тут, и Марина. Только папы нет, — на глаза Лу навернулись слезы.

Я сглотнула. Как-то не доводилось мне говорить о смерти с маленькими детьми. Врать не хотелось, да и Ильич, когда я решилась поговорить с ним на эту тему, заверил, что не нужно «папа уехал», «папа просто спит под землей» или еще какой-нибудь ерунды.

— Лу… Папа больше не с нами, — тихо проговорила я.

— Он там, — Лу ткнула пальцем в небо, — смотрит за нами. Но не тут…

Что сказать?.. Я придвинулась ближе и обняла сестренку. Лу обхватила меня маленькими ручками, стараясь сжать как можно сильнее, и заплакала. Я провела по спине, пытаясь понять, что могу сделать. Я все-таки глава рода…

Когда-то, в первые годы в интернате, мне хотелось, чтобы кто-то пришел и обнял. Обхватил и сказал, что все будет хорошо. Я не имею утешать детей, не могу подобрать нужных слов… Но, может, перстень на что-то сгодится?

Я попробовала прикоснуться к магии, к чему-то, общему для меня и Лу, прося помочь утешить, согреть. Потерянное не возвращается. Я каждый день вспоминаю интернат и буду помнить всегда. Но в тепле проще прожить и принять. По крайней мере я хочу в это верить.

Магия обернула нас обеих. В этот раз не холод, а мягкое и спокойное тепло укутало, прогоняя тревоги и страхи. Наша сила. Нашего рода, в котором мы — вместе и рядом.

Это не стоило почти никаких усилий. Не поддержание щита или вложение энергии в удары, ничего такого. Просто немного магии, намеренье — и сила, разлитая в воздухе, подхватила мое желание, осыпав нас обеих серебристыми искорками, зависшими совсем рядом.

Лу, успокоившись, так и стояла, уткнувшись щекой мне в плечо. Потом ее руки начали разжиматься, тело обмякло…

— Лу! Эй…

— Не переживай, — рядом появился Ильич. — Она просто спит.

— Спит? Но она не хотела, и…

Менталист, проекция которого не приминала снег, мягко рассмеялся.

— Ей пять, Саш. Знаешь, почему в интернат берут с семи?

— Потому что в этом возрасте происходит Путешествие и у мага появляется дар.

— Нет. Потому что к семи годам сформировано то, что называют произвольностью. Дети понимают, чего хотят, и могут решать, реализовать это желание или нет. Поэтому в общеобразовательных школах полноценные уроки начинаются только для тех, кому семь. А тут игра на свежем воздухе, эмоции — и вот результат.

— Она оправится? — тихо спросила я, прижимая сестру к себе.

— Раны оставляют шрамы, но и с ними мы живем полноценной жизнью и можем быть счастливы. Главное, чтобы рядом были те, кто готов поддержать, на кого можно опереться.

— Намекаете, что матери лучше тут остаться?

— Я про тебя в первую очередь.

— Я не умею воспитывать.

— Да и не надо, воспитатель у нее есть. А вот старшая сестра, способная стать примером и искренне стремящаяся быть рядом, как умеет, может помочь.

Я перехватила Лу поудобнее и проговорила тихо:

— Я… Оказывается, могу сражаться и с людьми.

— Пока эти люди — твои враги, и другого языка, кроме силы, не понимают, это нормально. Просто помни, что ты решаешь, как поступать, а не дар внутри тебя. Ты — главная. Всегда. И ты можешь прийти ко мне поговорить. Хочешь — о том, что чувствуешь, нет — о чем угодно.

— Спасибо. Кстати… Марина, она…

— Думаю, я знаю, кто может ей помочь, — заверил Ильич. — Я все-таки менталист, а не психотерапевт. Практика во втором амплуа у меня не самая большая и точно не с травмированными юными бывшими наследницами. Я самые острые реакции снял, могу в крайнем случае продолжить работать другими методами, но лучше будет, если она какое-то время будет посещать профильного специалиста. Лучше в первую очередь для нее, у меня все-таки опыт другой направленности. Сейчас она спит и проспит до завтра. Я собственно чего хотел: мы почти закончили с шифрами. В общих чертах. И вторая, думаю менее радостная новость: звонил Распутин, Зубатов выдвинулся к нам.

Я ругнулась. Московский охранитель, вроде, не собирается навредить, но мало ли… Сила у него большая. Пускать его домой не хотелось совершенно: Ефим-то удрал, решит еще, что я во всем виновата.

— Я слышал о Степане Андреевиче разное, — негромко заметил Ильич, — но все сходятся в одном: он — человек честный и не ищет выгоды для себя. В целом это хороший вариант. Распутин, конечно, тебе симпатизирует, но он — лишь часть системы, а Зубатов ближе к ее верхушке. Скрывать от него что-то бессмысленно, сразу говорю. Даже у меня не получилось.

— Серьезно? — вырвалось у меня.

Ильич кивнул. И заверил:

— Он кажется человеком очень разумным, и, очевидно, у нас общие враги. Тот, кто способен открывать Разломы там, где хочет, без всяких ритуалов и прочего — угроза для всей страны. Но сразу предупрежу: Зубатов может попробовать надавить на тебя. Спровоцировать чтобы понять, где граница твоего самоконтроля.