Дом, откуда я бежал, стр. 2

Я сижу у окна, прижав к коленям ноутбук в чехле. Рядом, на соседнем сиденье, приютилась единственная дорожная сумка.

Странно. Я должен был вымотаться. Восемь часов дороги. Пересадка в Денвере. Потом ожидание, потом этот автобус, тряский и пахнущий старым дерматином. Плечи должны ныть, глаза — слипаться от усталости. Но вместо этого я просто таращусь в окно, словно впервые вижу эти горы.

Вспоминаю последний раз, когда был в Колорадо. И не помню.

Два года? Больше? Очень много по меркам Нью-Йорка, но в Колорадо… Здесь время течет иначе. Оно не измеряется дедлайнами или презентациями. Оно измеряется сезонами, снегопадами и случкой лошадей.

Как родители с братом воспримут мой внезапный приезд? Мы даже созванивались редко и дежурно.

Между нами лишь слова-пустышки.

Теперь, когда автобус делает поворот, открывая вид на долину Арканзас, внутри поднимается тревожное, щемящее чувство. Не ностальгия. Скорее… вина. Смешанная со страхом.

Блять.

И зачем я решил вернуться в Буэна-Виста?

... Красно-синие мигалки режут глаза, дробятся в осколках стекла и дрожат на радужной бензиновой пленке. Патрульные снуют между машинами, хлопают дверями, что-то отрывисто бросают друг другу. Суета. Как на съемочной площадке, где режиссер забыл сказать «стоп». Я сижу на бордюре. Бетон холодный даже через джинсы. Пытаюсь уложить в голове то, что только что произошло. Авария. Сраная, банальная, до тошноты реальная авария. Нос гудит, из-под левой брови ползет теплая струйка крови. Вытираю тыльной стороной ладони. Кровь смешивается с пылью. Царапины. Синяк. Ничего по сравнению с тем, что могло быть. Хлои влетела в чертов седан на перекрестке. Подушки сработали, но лобовое треснуло паутиной. Она теперь сидит в скорой, обмотанная в серебристое спасательное одеяло, и что-то быстро, нервно говорит парамедикам. Наверное, уже репетирует историю для страховой.

В голове пусто. Просто гул. И запах: горелая резина, металл и воздух, который пахнет дождем и чужой жизнью. Я смотрю на свои руки. Они в ссадинах, ногти в грязи, костяшки побелели. Вчера эти пальцы стучали по клавишам, пытаясь родить хоть одну честную строчку. Сегодня они дрожат от отрезвления. От понимания, что я чуть не сдох в чужой машине, с девушкой, которая любит мой постер, а не меня. С дедлайном, который дышит в спину. С жизнью, которую я выстроил из клише, чтобы не чувствовать, как они пожирают меня изнутри.

Ко мне подходит полицейский. Блокнот, фонарик, усталый голос:

— Мистер Хейс? Вы не пострадали серьезно?

— Царапины.

— Вы употребляли алкоголь сегодня?

— Да.

— Сколько?

— Не считал. Но за рулем была она.

Он кивает, делает пометку. Просто бумажная процедура. Я не обвиняю Хлою. Не защищаю. Просто констатирую факт, как в отчете. Хлоя кричит мое имя из-за дверей скорой. Требовательно. Как будто я обязан подойти, утешить, взять на себя. Я не двигаюсь. Смотрю, как патрульный обводит мелом кусок бампера. Как стекло хрустит под чьим-то ботинком. Как небо над Манхэттеном все такое же черное, будто ему все равно. И вдруг понимаю: я не хочу и дальше вот так прожигать дни и случайно угробить себя в поисках вдохновения. Я хочу вернуться туда, где заборы чинят руками. Где вода идет по расписанию. Где тишина не пугает, а лечит...

Много размышлять о возвращении уже нет смысла. Вижу табличку «Добро пожаловать в Буэна-Висту. Население 3080 человек» и шумно выдыхаю воздух. Он здесь другой. Не спрессованный выхлопами и пылью, как в Нью-Йорке, а разреженный, чистый, бьющий по легким сразу, как ледяная пощечина. Они словно заново вспоминали, как надо здесь дышать без отдышки.

Еще минут десять дороги, и я поднимаюсь, желая выйти где-то в центре. Двери открываются с тяжелым вздохом. Я спускаюсь по ступенькам, удобнее повесив на плечо свои сумки. Оглядываюсь.

Главная улица. Те же низкие кирпичные фасады, те же выцветшие вывески, те же пикапы, припаркованные под углом, будто водители всегда спешат куда-то, но никуда не торопятся. Город не ждал меня. Он просто продолжил жить.

Иду без спешки. Впереди, на углу, где раньше был магазин рыболовных снастей, теперь кофейня. Большие окна, дерево, пара столиков на улице. Над стойкой мелом выведено: «Свежая обжарка. Американо. Латте. Капучино». Усмехаюсь. Прямолинейно. Без нью-йоркского пафоса и модных приставок. Захожу.

Колокольчик тихо звенит. Воздух внутри густой, пахнет обжаренными зернами, корицей и чем-то домашним. Ванилью, свежей выпечкой. Народу немного. Пара стариков в потертых кепках за угловым столиком листают местную газету. Парень в худи уткнулся в ноутбук, не замечая ничего вокруг. Никакой суеты. Только тихий гул эспрессо-машины, шипение пара и звук, которого на Манхэттене не существует: тишина, в которой можно расслышать собственные мысли.

Выбираю столик у окна. Ставлю сумки на соседний стул. Закрываю глаза. Вдыхаю. Выдыхаю. Мне нужно десять минут. Просто десять минут, чтобы собрать себя по кусочкам перед тем, как ехать на ранчо. Перед встречей с Такером. С родителями.

Перебираю в голове фразы. Что сказать, чтобы меня услышали? Чтобы Такер по-братски не съездил мне по челюсти с первого же раза. Но в голове — пусто. Слова, которыми я зарабатывал на жизнь, вдруг превратились в пыль. Гребаный писатель. Даже с собой договориться не могу.

— Добрый день, — вдруг раздается голос справа. — Ты, эм... не местный. На будущее: у нас тут люди сами подходят к стойке и заказывают. А не ждут, пока их обслужат в зале.

Моргаю. Передо мной стоит девушка. Лет двадцати пяти-семи. Рыжие волосы стянуты в высокий, слегка растрепанный хвост, губы чуть припухшие, а на лице — смесь легкого снисхождения и профессионального терпения, с какой смотрят на «городских», ступившим на землю маленьких городков, чья экономика держится на фермерстве и скотоводстве местных ранчо.

Вроде того, что у моей семьи.

Гребаный «Уайт пайн».

Местный «Йеллоустоун1^[1] на минималках».

— Добрый день, — отзываюсь я. Поймав себя на мысли, что девушка мне внешне нравится, обворожительно улыбаюсь. — Но сегодня сделаете для меня исключение?

— Глупость и незнание правил прощаем, — отрезает она, даже не моргнув. — Наглость — нет.

Провожу взглядом по ее темному фартуку. Именной таблички нет. Да и зачем она в Буэна-Висте? Здесь все и так знают, кто ты. Или скоро узнают.

— Ладно, я дурак, — подняв руки в знак капитуляции, произношу я. — Принеси, пожалуйста, латте на миндальном молоке и что-то из выпечки дня.

И моя официантка по воле случая одаривает меня таким взглядом, словно я прошу отремонтировать ноутбук, а не принести кофе.

— У нас нет миндального молока, — спокойно произносит она.

— А какое есть?

— Коровье.

Естественно. В мире, где на полках супермаркетов выстраиваются очереди за молоком из овса, кешью и риса, Буэна-Виста честно сообщает: у нас есть корова. И молоко от нее. Никакой альтернативной магии.

— Ладно, — пожимаю плечами. — Тогда черный. Двойной. И… что у вас тут из выпечки?

— Яблочный пирог. Печем сами. Корица, мед с соседней пасеки. Если не любишь сладкое — есть овсяное печенье.

— Беру пирог. И кофе.

— Отлично. Оплата перед заказом.

Я киваю и подхожу за ней к стойке. Прикладываю карту к терминалу. Тот коротко пищит, выплевывая бумажный чек. Девушка уже не смотрит на меня. Включает помол. Шипение пара, гул машины, четкие, отточенные движения рук. Никакой суеты. Просто работа.

Пока жду, осматриваюсь. На стенах — пожелтевшие фото долины, вырезки из местной газеты о ярмарках и сгонах скота, пробковая доска с объявлениями, написанными от руки: «Продаем люцерну», «Ищем помощника на ремонт изгороди», «Потерялся рыжий пес, отзывается на Бак».

— Заказ готов, — ее голос вырывает из задумчивости.

На стойке стоит тяжелая керамическая кружка и тарелка с куском пирога. От начинки идет пар, корица пахнет так вкусно, что на секунду в памяти всплывает кухня матери, осень и звук трактора, глохнущего за окном. Я отгоняю мысль. Не время.