Дом, откуда я бежал, стр. 10
Я открываю рот, чтобы ответить, но тут из открытого окна машины раздается громкий, торжествующий вопль Ханны:
— Тетя Кэсси! Смотри!
Мы оба вздрагиваем и одновременно поворачиваем головы. Ханна высунулась из окна, размахивая в воздухе книгой, которую я так неосторожно забросила на заднее сиденье.
— Это же он! — кричит она, тыча маленьким пальчиком прямо в обложку, где красуется лицо Лэндона. — Брат дяди Такера на картинке!
Возникает мертвая тишина. Я чувствую, как по спине пробегает холодок, и медленно, очень медленно поворачиваюсь обратно к Лэндону.
Как же я хочу сейчас провалиться сквозь землю.
Пожалуйста!
Серьезное, решительное выражение лица Лэндона трескается. Сначала дергается уголок рта. Потом он прикрывает глаза рукой, и из его груди вырывается тихий, сдавленный смешок, который быстро перерастает в полноценный, раскатистый хохот.
Гадство!
А Ханна, совершенно не чувствуя неловкости момента, добавляет масла в огонь:
— На фото ты в пиджаке и причесанный, а сейчас похож на бродягу! Но ты все равно молодец, дядя Лэндон, что убираешь какашки!
Я медленно закрываю глаза. Земля, расступись. Пожалуйста. Прямо сейчас.
— А помочь мне не хочешь? — спрашивает Лэндон, и в его голосе звучит мягкая, заговорщическая нотка, будто он пытается заключить с пятилеткой пакт .
— Нет, — отрезает Ханна с той самой безжалостной детской прямотой, от которой у взрослых дергается глаз. — Дядя Такер сказал, что это твоя работа.
Лэндон удивленно вскидывает брови. А я, пользуясь этой благодатной заминкой, делаю шаг к машине.
— Ладно, уверена, у тебя есть какие-то еще лошадиные или писательские дела, — произношу я. — Поэтому оставлю тебя. Как видишь, сегодня я прикована к этой маленькой бестии на весь день.
— На самом деле дела действительно есть, — соглашается Лэндон. Он делает полшага вперед, и его взгляд снова становится серьезным, цепляя мой. — И, возможно, мне правда нужно разобраться кое с чем в ближайшее время. Но... я правда хочу выпить с тобой кофе. Это возможно?
Вот же настойчивый, чертовски обаятельный засранец. И самое ужасное, что язык совершенно не поворачивается просто взять и отказать. Но сквозь эту внезапную теплоту пробивается странное, холодное чувство. Что-то в его настойчивости кажется мне не совсем искренним. Словно это приглашение — не столько желание увидеть меня, сколько способ от чего-то сбежать.
— Посмотрим, — произношу я, позволяя себе легкую, уклончивую улыбку, которая не обещает ничего, но и не закрывает дверь окончательно.
Открываю водительскую дверь и наконец-то плюхаюсь на сиденье, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мои плечи.
Ханна тут же машет Лэндону рукой в приоткрытое окно, а затем мгновенно теряет интерес и к нему, и к злополучной книге, переключаясь на поиск своей плюшевой лошади в сумке.
Спасибо, солнце, очень вовремя.
Глава 6. Почти презентабельный вид, пауза, от которой дергается глаз, и приятный азарт
29 мая 2024 год
Буэна-Виста, ранчо «Уайт Пайн», Колорадо
Лэндон
«Почему я решил, что поездка в Колорадо починит мою жизнь?»
Вопрос, который я задаю себе в шестом часу утра, пялясь в экран ноутбука. Хотя сегодня все не так плохо, как обычно. У меня есть написанная страница. И, что самое удивительное, я не хочу ее стирать, переписывать или сжигать вместе с ноутбуком. Для меня это уже тянет на достижение века.
Отрываюсь от клавиатуры и смотрю в окно. Время на ранчо течет иначе. Оно не несется вперед, как в Нью-Йорке, а движется своим чередом, размеренно и неумолимо. Мой новый распорядок удивительно прост: тяжелая физическая работа под руководством Кевина, жалкие попытки выцарапать из себя хоть слово, да спокойные, почти нормальные разговоры с родителями за ужином.
Я даже справился с тем, что откладывал неделями: написал агенту и редактору. Коротко, по делу: я жив, трезв, навещаю родителей и помню про дедлайны.
Вот только написать Кловер, пока решимости не хватило…
А ведь надо. Она читала все мои последние книги как бета-редактор. Знает меня. Скажет что-то нужное…
Видимо, это и пугает больше всего.
Кловер скажет именно нужное. И, скорее всего, нечто неприятное.
Надо для этого собраться…
И вчера Кевин в порыве невиданного великодушия объявил мне выходной. Сказал, что моим «городским костям» нужна передышка, иначе скоро я не разогнусь. Я получил прекрасный день, чтобы собраться с мыслями, наконец, обсудить свои писательские косяки с дышащей сарказмом подругой и... съездить в кофейню Кэссиди?
Но разве я еще в первый день не решился держаться подальше от интрижек? Тем более с местными боевыми женщинами?
Хмыкаю, обмозговывая эту мысль... а потом вспоминаю Кэссиди. Эта дерзость, эти ноги, от которых невозможно отвести взгляд, и это чертовски симпатичное личико, так забавно скрывавшееся под козырьком кепки.
Почему бы и нет? Не уходить же в монахи из-за творческого кризиса.
Я, наверное, так и мусолил бы эту мысль, если бы не заметил, как внедорожник Такера медленно подкатывает к задним воротам. Дверь открывается, и он выходит. Джинсы, приличная рубашка навыпуск. Хотя, судя по складкам на ткани, ранее она была аккуратно заправлена.
И откуда, черт возьми, он возвращается в шестом часу утра в таком «почти презентабельном» виде?
С кем-то встречается?
Захлопываю крышку ноутбука. Эта единственная хорошая страница никуда не денется. А вот упускать такое зрелище было бы преступлением.
Бегу вниз, натягиваю первую попавшуюся куртку прямо на голое тело. Засовываю штанины в чьи-то сапоги и выхожу на заднее крыльцо как раз в тот момент, когда Такер идет в сторону своего домика.
— Доброе утро, Золушка, — кричу я. В утренней тишине звук разносится отлично. Такер вздрагивает так, будто его ударило током.
— Черт, Лэндон, — выдыхает он, оглядываясь. — Ты чего не спишь?
— Творческий прорыв. Или тупик. Зависит от того, как посмотреть, — я спускаюсь с пары ступенек и прислоняюсь к перилам, скрещивая руки на груди. — А ты, судя по всему, занимался чем-то, что точно не связано с погоном скота, — со смехом продолжаю я.
Уже жду привычной ответной колкости, готовый к легкой, почти детской братской перепалке, но ответ быстро остужает мой пыл:
— Не лезь не в свое дело, Лэн. И не спрашивай так, будто подобные разговоры между нами в порядке вещей.
Где-то в глубине души я понимал, что эта попытка провалится. Но не мог не попытаться. Кроме того, Такер выглядит слишком загруженным для мужчины, который провел ночь с девушкой. Но это замечание я уже держу при себе, желая узнать нечто более важное:
— Теперь между нами всегда так будет? — серьезнее спрашиваю. — Я вернулся, Такер. Я здесь. Мы можем хотя бы попытаться... Пог...
— Ты вернулся, потому что у тебя что-то случилось в Нью-Йорке, — перебивает он, и в его глазах вспыхивает старая, знакомая искра обиды. — Ты не вернулся к семье. И не надо делать вид, что пара совместных ужинов с родителями и работа на ранчо стирают два года молчания. Чертовой тишины.
Такер буквально выплевывает мне это в лицо. И во мне тоже что-то взрывается. Спускаюсь с крыльца.
— Я не прав. Но знаешь что, Так, телефон работает в обе стороны, — напоминаю я.
— Да. Но не я наговорил того, за что бьют морду.
Он отводит взгляд, смотрит в сторону своего домика и продолжает, не дав мне ответить:
— Я иду спать, а ты и дальше разбирайся со своими порывами и тупиками.
Его шаги становятся быстрее. Я уже не останавливаю его, не пытаюсь ничего сказать. Просто остаюсь стоять на крыльце, глядя на закрытую дверь. Холодный утренний воздух пробирает до костей, но холод внутри ощущается острее. Кутаюсь в куртку.
Такер прав. По-своему, через призму своей боли, но прав. Я не могу просто так перепрыгнуть через пропасть, которую сам же и вырыл. Но ведь раньше все было иначе. Мы никогда не извинялись. Не говорили о чувствах и уж тем более не «проговаривали обиды». Всему этому я научился уже потом, в Нью-Йорке, среди людей, которые любят копаться в себе, искать корни проблем и со школьного возраста посещают психотерапевтов. А в детстве на ранчо правила были простыми и суровыми: накосячил — молча иди и сделай что-то полезное. Или приятное. Почини забор, накорми лошадей, принеси извинения делом, а не словами. Можешь отыграться дурацкими шутками и остротами. Думал, что Такер и делал это, давая мне черную работу и рассказывая детям, что моя обязанность — убирать за пони.