"Фантастика 2026-194". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 1232
Изголодавшийся Карницкий с жадностью набросился на печево, хоть и не особо любил капусту. Его любимой начинкой была печень, жаренная с морковью.
— Уговор помнишь? — вдруг сказал Марчук. — Твой черёд стрелять.
Адриан закашлялся. Пирог вдруг встал поперёк горла и ни туда ни сюда. С трудом отдышавшись и утерев слёзы, Карницкий прохрипел:
— Мой? Сейчас? Но я же…
— Ты. Твой. Сейчас. Или вылетишь из Ордена. Ни к Молотам, ни к чернильникам не пойдешь, сразу домой.
— Я клянусь, что в следующий раз обязательно… — взмолился Адриан. — Нельзя же так! Я же с ней был, говорил, обнимал. Как я могу? Кем я после того стану?
— Орденцем. Стрелой. Человеком чести. Да мне плевать, Карницкий! — внезапно разъярился обычно спокойный Марчук. — Что я, сопли тебе подтирать нанимался? Будто ты не знал, когда шёл в питомник, чем занимается Орден! Что, думал, из миров к нам только сплошь злодеи да упыри приходят? Ан нет, там каждый первый — вот такая Любава или Женя Сомов! И мы должны убивать их!
— Я знаю! — закричал и Адриан. — Знаю! Но только не сейчас. В другой раз хоть кого! Хоть мальчишку, хоть женщину, хоть мла… младенца, — он запнулся, сам содрогаясь от ужаса сказанного, — но не её. Как я в глаза ей взгляну? Я же был с ней.
Проходящая мимо девка от крика шарахнулась в сторону и убежала, оглядываясь на двух бранящихся орденцев.
— Тогда уходи, — спокойнее сказал Марчук. — Вот прям сейчас уходи. Только в Орден больше не возвращайся. Нам не нужны такие слюнтяи. Так я и знал, что не выйдет из благородия ничего путного. Вам бы только цветочки нюхать да девок топтать, а как до дела доходит, так сразу в кусты.
— А ты! — взбешенный Адриан забыл, что обычно обращался к своему старшему на «вы». — Ты бы на моем месте смог? Выстрелил бы? Хотя спал с ней прошлой ночью! Вот скажи, выстрелил?
— Выстрелил, — уверенно сказал Марчук. — Я же не какое-то сопливое благородие.
— Так и я выстрелю! Вот увидишь!
Карницкий трясущимися руками полез за футляром с пистолем, но Марчук подхватил его под руку и поволок к графскому саду, протащил через вишневые заросли, через яблоневые деревья, густо усыпанные незрелыми еще плодами, через груши. Потом незаметно пошли березы с осинами. Перебравшись через овраг, они остановились на небольшой поляне, где стояли деревянные размалеванные мишени, испещрённые дырками от пуль.
— Встань тут, — Марчук толкнул Адриана за толстый ствол, — заряжай свой пистоль и жди. Когда придет, подойди к ней, приставь дуло вплотную и стреляй.
Всё еще дрожа от гнева, страха и ненависти к самому себе, Карницкий достал пистоль, вытащил порох, завернутый в бумажный патрон, откусил верхушку, засыпал порох, потом взял пулю, выронил ее, поднял, отшвырнул в сторону, достал вторую, засунул, утрамбовал коротким шомполом и поднял пистоль дулом кверху. Его руки подрагивали. Да он сам не верил, что способен сделать такое. Но даже если он струсит, даже если отступит, она всё равно умрёт, только от руки Марчука. Для неё исход будет тот же, а вот для него всё будет кончено. Его выгонят из Ордена. Все будут смеяться и говорить, что благородные сплошь бздюки бесхребетные.
Нет. Он справится. Должен. Его жизнь не может пойти под откос из-за одной распутной девки. Это её вина! Она сама пришла к нему. Сама потащила его в постель. И глупо думать, будто она влюбилась в него с одного взгляда, нет. Как там говорил Марчук? Они точно звери. Не ведают греха. Захотелось ей ласки, вот она и пришла к нему. И чтоб он помог ей сбежать! Хуже уличной девки! Та хотя бы знает, что поступает дурно.
Он выстрелит. Она сама виновата! Её никто не звал. Ни в этот мир, ни к нему в спальню. Никто. Она сама! Это её вина. А Адриан поступает как должно! Правильно!
Послышался шорох. Какая-то женщина грубовато произнесла:
— Вот тут он сказал будет ждать. Я пойду, барышня?
— Иди, — прошелестел нежный голос Любавы.
Карницкий обхватил пистоль обеими руками, боясь его выронить.
— Адриан, где ты? Ты уже здесь?
Он стиснул зубы, шагнул из-за дерева и увидел ее, тоненькую, хрупкую, в длинном голубом платье. Она улыбнулась ему.
— Адриан, зачем ты позвал? Я же сказала, что…
Он стремительно пересёк поляну, посмотрел в ее чистые глаза, наставил пистоль ей на грудь и спустил курок.
Выстрел прогремел так громко! Так громко!
Так и не поняв, что случилось, Любава упала на траву. Два хриплых вдоха, и всё.
Карницкий так и стоял, вцепившись в пистоль. По его лицу текли слёзы, но он их даже не замечал. Он вдруг понял, что совершил ошибку. Непоправимую ошибку. Надо было забыть об Ордене, о никому ненужной чести, о чужих домыслах и бежать с ней. Пусть недалеко, пусть до первого жарника, но они были бы вместе. И были бы счастливы.
Если бы пистоль мог стрелять два раза подряд, Адриан бы сейчас направил вторую пулю себе в сердце.
— Пойдём! Пойдём-пойдём.
Кто-то осторожно вынул пистоль из его онемевших рук и подтолкнул.
Марчук волок за собой Карницкого, закинув его сумку к себе на плечо.
«Ничего, — думал он, — поначалу всегда больно. Пройдёт время, и он остынет, сходит к девкам раз-другой, забудется. Сам придумает себе оправдание и простит. Сразу — оно проще. А если уступить хоть раз, позволить отложить первое убийство, так они потом всякий раз начинают выдумывать причины, почему нельзя именно сейчас. То погода плохая, то сон дурной, то ветер не с той стороны дует. Хотя сейчас и впрямь неудачно вышло. Как бы не сломался парень».
Дела душевные
Как только Марчук с Карницким вернулись в здание Ордена, старшего тут же уволок к себе командор отделения и после короткого разговора дал обоим три дня отдыха, на радостях, что Аверий сумел не озлить влиятельного графа и при этом разрешил дело.
Адриан же вернулся в крохотную комнатку, упал на кровать и просто лежал, глядя на выкрашенный белым потолок. Ему надо написать отчет о законченном деле, отметиться у чернильников, вычистить пистоль… Юношу замутило от одного лишь воспоминания. Да разве это воспоминание? Это же было вот только, мгновение назад. Голубое платье, распахнутые от удивления глаза, нежная улыбка… и огромное красное пятно на груди.
Так, не шевелясь и не вставая, Карницкий пролежал до темноты.
Нет, надо встать. Встать, пойти в приходный дом и сказать, что уходит из Ордена.
Адриан помнил, как сомневались граничники, брать к себе барчука или нет. Хоть он и сирота, пострадавший от иномирцев, но у него был отец, дом, состояние. Ему всегда было куда идти! Потому его и не хотели брать. Они уже тогда знали? Знали, каково стрелять в беззащитного человека? Знали, что он не годится для такой работы? Эта история дошла аж до Белоцарска, вмешался сам приор Ордена, что отвечает за всё Бередарское царство, и сказал, чтоб взяли, но относились ровно так же, как и к остальным приёмышам. А в письме Карницкому-старшему приор отписал, что делает этот шаг на свой страх, и если Адриан не справится, тогда никого из благородных семейств больше не возьмут, и что по нему будут судить обо всех дворянах Бередара. Разве не честь? Еще какая честь!
И Адриан старался. Еще как старался. Лучший во всем круге! И стреляет метко, и читает бойко, и устав Ордена наизусть знает. И верхом хорош, и бегом, и… А как дошло до дела — струсил.
Хуже всего, что Карницкий не знал, когда же именно он струсил. В чем его ошибка? В том ли, что он не хотел убивать попаданку, или в том, что всё-таки убил? И то и то было предательством. Сначала он предал Орден ради женщины с иномирной душой, а потом себя ради Ордена.
Надо встать, пойти и сказать, что уходит…
Может, поэтому Стрелы и не заводят семьи? Всего два дня знакомства, всего одна ночь, и Адриан чуть не предал Орден, о котором мечтал с детства. Чуть не предал сокружников, с кем учился пять лет. Чуть не предал Марчука, своего наставителя, с которым ходил по делам уже месяц с небольшим.