Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 34
— Ты давай, Прошка, не робей, расскажи им всё как было, — подтолкнул его в спину кто-то из задних рядов. — Пущай при всех ответят.
Прошка, тот, что с перевязью, переступил с ноги на ногу, зыркнул на меня исподлобья и заговорил, поначалу неуверенно, а потом всё бойчее, потому что своя же толпа за спиной придавала храбрости.
— А чего рассказывать. Сидели мы вечером, выпивали, а потом решили прогуляться. Идём, никого не трогаем. А тут эти стоят. — Он мотнул подбородком в мою сторону. — Ну, слово за слово, потолкались маленько. А потом ихняя тварь пернатая налетела с дубиной и давай нас охаживать почём зря. Кого повязали, а мне вот еле убежать удалось.
— Ты кого пернатой тварью назвал, ушлёпок⁈ — Сизый оскорблённо подобрался и двинулся к воротам, поудобнее перехватывая свою дубину. — А ну повтори, кто пернатая тварь! Да я тебе сейчас так навешаю, что тебе уже никакие лекари не помогут!
— Вот! Вот, глядите! — Прошка шарахнулся назад, в спасительную гущу толпы, и торжествующе затыкал в Сизого здоровой рукой. — Снова кидается! Все видели, что он неадекватный⁈
Толпа поддержала его злым, согласным гулом, кто-то сзади крикнул «слыхали, чего творят⁈», и обстановка, которая и без того держалась на ниточке, качнулась в совсем нехорошую сторону.
— Сизый, назад, — бросил я, не оборачиваясь. — Он того и добивается.
Химера ещё раз выразительно повёл дубиной, давая понять, что вопрос кровной вражды с одним конкретным вруном считает открытым, но послушно отступил. Я дал гулу улечься и повернулся обратно к Прошке.
— Занятная у вас деревня, — сказал я. — Двадцать человек, разного пола и возраста, глухой ночью дружно решили прогуляться. Звучит как-то… неправдоподобно.
— А тебе-то что за печаль⁈ — тут же вскинулись из толпы, не дав Прошке и рта раскрыть. — Хотим и ходим! Своя деревня, где хотим, там и гуляем!
— Приехали невесть откуда и порядки свои устанавливать вздумали!
— Может, у нас так заведено! Тебе-то какое дело, чужак⁈
Толпа взвилась ещё до того, как Прошка успел раскрыть рот, и не потому, что вопрос попал в больное место, а потому, что задал его чужак, тычущий пальцем в кого-то из своих, а такому в деревне сперва дают в морду и только потом, если руки дойдут, разбираются, что он там вообще говорил.
По-человечески я их даже понимал, потому что на их месте тоже сперва вступился бы за своего, а с виноватым разобрался бы после, отдельно и без свидетелей. И даже извинился бы, окажись, что зря наехал на чужака. Вот только всё это потом, а сейчас в них говорил инстинкт «наших бьют», который начисто вырубает критическое мышление.
Значит, ломиться напролом смысла не было. Толпу, которая завелась, голыми фактами не остудишь, ей сперва надо дать выдохнуть и увидеть, что с ней говорят по-человечески, а не как с быдлом.
— Так! Давайте успокоимся… — Я поднял обе руки открытыми ладонями вперёд, показывая, что не собираюсь идти на конфликт. — Никто никого не собирается обижать. Давайте нормально всё обсудим. Выберите старшего, кому доверяете, или старосту позовите, и я всё спокойно объясню: кто мы, зачем тут и что именно стряслось ночью.
Гул осел на пару тонов, и кто-то в задних рядах уже оборачивался, прикидывая, кого выдвинуть в переговорщики. Казалось, дело пошло на лад, но тут всё испортил Прошка, которому совсем не улыбалось, чтобы разговор соскользнул с кровожадных чужаков на что-нибудь менее для него приятное.
— Какой ещё староста, чего ты нам зубы заговариваешь⁈ — Он торопился вернуть разговор в нужное русло и тыкал рукой на перевязи в сторону крыльца, с которого спускалась Вика. — А вот эта вообще странная! Скакала по земле, как оглашенная, будто и не весила ничего! Она мне руку и сломала!
И вот тут у меня в голове тихо, но очень отчётливо щёлкнуло.
Гравитация. Он видел, как Вика применяла свои способности, чтобы уменьшить собственный вес, а значит, прекрасно помнил всё, что происходило этой ночью. А значит, не был под контролем тёмного жреца и не потерял память, когда контроль спал. Получается, что этот чудак на букву «м» пришёл сюда по своей воле.
Толпа тем временем подхватила Прошкин крик и загудела с новой силой, и я понял, что пришло время их немного угомонить.
— А НУ ВСЕ ЗАТКНУЛИСЬ!
Рявкнул я так, что где-то шарахнулись куры, а передние ряды инстинктивно качнулись назад. Толпа поперхнулась собственным гулом и замолчала.
— Пожалуйста, — добавил я уже тихо и почти вежливо, в наступившей тишине.
Пауза сыграла как надо, и дальше я заговорил спокойно, тем самым тоном, каким объясняют очевидные вещи людям, которым очень не хочется их слышать.
— Не могу рассказать вам всех подробностей, но здесь идёт расследование. И у нас есть точные сведения, что в вашей деревне завелись послушники Бога Пепла. Одну из таких мы уже взяли этой ночью, — я кивнул на недавно проснувшуюся Настасью. — Вон она лежит.
— Дак она тут без году неделя! — крикнули из толпы.
— Чужачка она! Мы её и не знаем толком!
— Пару недель как объявилась!
— Может быть, — не стал я спорить. — Только Пеплу служат и некоторые из местных. Взять того же вашего Прошку. Уверен, что если он сейчас покажет нам своё плечо, то мы увидим там мутку Богу Пепла.
Толпа мгновенно смолкла, будто ей разом зажали рот. Даже Прошка на секунду перестал дышать, а потом задёргался и часто-часто заморгал.
— Да с чего это я тебе что-то показывать должен⁈ — Он затравленно оглянулся на второго беглеца, и они на миг встретились глазами, а потом Прошка резко отвёл взгляд. — Кто ты вообще такой, чтоб я перед тобой раздевался⁈ Пришёл в чужой дом и указывает! Ничего я тебе не обязан доказывать!
Толпа поняла его по-своему. Не как увёртку, а как законную гордость деревенского мужика перед обнаглевшим чужаком. И потому дружно и весело загудела, будто подначивала Прошку перед хорошей дракой.
— Дак покажи ты ему, Прошка! — крикнули из середины толпы, и не зло, а задорно, будто подначивая своего перед дракой. — Оголи плечо да утри нос чужаку, чтоб знал, как на честных людей наговаривать!
— И то верно! Покажи, Прош, пущай подавится!
— Чего мнёшься? Оголись да посрами его при всех!
Толпа завелась, предвкушая, как он сейчас предъявит чистое плечо и опозорит наглого пришлого. И вот это было мне на руку, потому что чем громче они за него болели, тем заметнее делалось, что сам-то Прошка их азарта совсем не разделяет. Не рвался он утирать мне нос. Жался, багровел, зыркал по сторонам, и всё его поведение кричало о том, что я попал куда надо.
А значит, надо продолжать давить.
— Ну так что, покажешь? Или мне за тебя постараться?
Прошка понял, что деваться некуда, и под напором своих же наконец сдался.
— Да пожалуйста! Нечего мне скрывать, слышишь⁈ Гляди, и вы все глядите! — Он зло рванул ворот здоровой рукой, содрал рубаху с плеча и развернулся боком ко всем, тыча пальцем в голую кожу. — Ну⁈ Где тут твоя метка⁈ Где⁈
Твою же мать… Плечо было как плечо. Загорелое сверху, белое ниже, с парой старых царапин. И что самое хреновое, оно было абсолютно чистым.
Отлично сработано, Артём! Продолжай в том же духе и тогда махач с местными гарантирован.
Прошка тем временем торжествующе зыркнул по толпе, поймал взглядом второго беглеца, и они на долю секунды переглянулись. Короткий обмен глазами, ничего больше, но такие переглядки я за свою жизнь видел тысячу раз: так двое сообщников проверяют друг друга, когда опасность прошла мимо. И вот тут до меня наконец дошло, где я промахнулся.
Метка определенно была. Только на совсем другом человеке.
— Любопытно, — сказал я, переводя взгляд с Прошки на его приятеля. — А давай теперь ты покажешь плечо. Раз пошла такая проверка, чего одному отдуваться.
Второй беглец вспыхнул так, будто его кипятком окатили.
— Да вы поглядите на него! — Он крутанулся к толпе, тыча в меня пальцем, и голос звенел уже не страхом, а звонким праведным гневом. — У Прошки на плече пусто, все своими глазами видали! Ошибся, чужак, обмишулился, а признать кишка тонка! Теперь за меня взялся, а там и до вас доберётся! Всех подряд раздевать будет, пока хоть на ком-нибудь не отыграется!