Восхождение Морна. Том 10 (СИ), стр. 27

К концу третьей борозды рубаха на спине взмокла насквозь, а в голове гудело так, что тянуло сесть на пол и отрубиться. Зато серых прожилок в ранах не осталось, и холодом от них больше не тянуло. Живой.

— Вика, зелёный флакон. Открой и лей по капле, куда покажу.

На этот раз её руки не дрожали. Быстро учится. Я вёл пальцем вдоль первой борозды, она капала следом, и лечебное зелье Нади шипело на выжженных краях, схватывалось плёнкой и стягивало рану на глазах. Так мы прошли все три борозды, и только когда плёнка застыла, я разрешил себе заняться лапой.

— Теперь держите оба. Мира, корпус. Вика, ладонь вот сюда, на здоровую лапу, и не отпускай. Вправляю.

Кость встала на место с тихим щелчком. Себастьян, не приходя в себя, дёрнулся и пискнул, как обычный уличный котёнок. Я зафиксировал лапу двумя щепками и полосой ткани, проверил повязку и кивнул Вике на следующий флакон.

— Золотой. Три капли на язык, больше нельзя.

Восстанавливающее зелье ушло в кота, и через пару минут его дыхание стало глубже и ровнее. Я ещё раз прогнал по нему дар и убедился: холода в ранах нет, пепел выгорел дочиста. Оставались обычные раны и сломанная лапа, а с такой ерундой организм Себастьяна и сам без труда справится.

Напоследок я тронул нить. Она отозвалась слабо, еле-еле, но на том конце вместо чужого холода снова было живое тепло. И с самого края этого тепла, сквозь сон, до меня долетело едва различимое:

«…господин… Морн…»

— Отдохни, Себастьян… — пробормотал я. — Потом поговорим.

Кот послушался и отключился обратно, теперь уже в обычный сон.

В этот момент снаружи в окно вжалась сизая морда. Голубь расплющил клюв о стекло, разглядел, что кот дышит, оттопырил мне большой палец в серых перьях и убрался обратно на пост. Дисциплина в отряде явно шла в гору.

Теперь, когда за Себастьяна можно было не бояться, я наконец вернулся мыслями к тому, кто его так отделал.

Кто этот жрец и где его искать, я пока не знал. Зато точно знал, с чего начать: во дворе лежало несколько человек, которые наверняка что-то да знают. И вот именно с ними я и собирался сейчас побеседовать.

Сизый расхаживал вдоль лежащих размеренным хозяйским шагом, заложив крыло за спину и волоча за собой биту, а на бревне у плетня красовались составленные в ряд трофеи: вилы, колья и один одинокий цеп, рассортированные по размеру. Пока мы возились с котом, кто-то здесь явно скучал и боролся со скукой, как умел.

— Братан! Докладываю! — обрадовался он мне, как родному. — Тут ровно четырнадцать идиотов. Всех проверил — все живы. Оружие изъял и рассортировал. По убыванию.

— Вижу. Красиво.

— А то. — Он приосанился. — Те, что притворялись мёртвыми, больше не рыпаются. Я им сказал лежать и не отсвечивать, они и лежат. Смирные какие-то, братан. Этот вот ревел даже. Здоровый мужик, а ревел. Я ему даже начал про нелёгкую жизнь химер рассказывать, чтобы немного отвлечь.

— И как… — хмыкнул я. — Помогло?

— Не очень, если честно. Реветь-то он перестал, но начал как-то странно на меня посматривать. С ужасом, будто. Но это уже прогресс, я считаю. — Сизый покосился на дальний край двора, где кто-то глухо застонал. — И это, братан, они просыпаться начали. Вон тот, крайний, уже два раза глаза открывал и вставать пробовал. Домой засобирался. Я ему битой помахал, он передумал и лёг досыпать.

А вот это уже было важно. Времени на спокойные разговоры оставалось немного: через час-другой двор превратится в балаган, и каждого придётся уводить на разговор отдельно. А это потраченное время, которое жрец Бога Пепла может использовать, чтобы скрыться.

Так что начать допрашивать надо было прямо сейчас, и из двух кандидатов нытик выглядел перспективнее: человек, которого так развезло, обычно сам ждёт, кому бы выговориться.

Я присел напротив на корточки и быстро скользнул по нему Оценкой: страх на 91%, стыд на 7%. Нападать он точно не собирается, значит можно разговаривать.

— Как звать?

— Фрол. — Он вздрогнул и тут же зачастил, давясь словами: — Господин, я же не сам! У меня дети! Я вечером корову запер, поел и лёг спать! А очнулся мордой в грязи, руки скручены, а эта пернатая невидаль говорит, что я с колом на людей бросался! А я и драться-то не умею, меня Ермил в позапрошлом годе на спор одной левой уложил!

За моей спиной оскорблённо скрипнуло бревно: Сизый набрал полную грудь воздуха, явно собираясь объяснить, кто здесь невидаль. Я, не оборачиваясь, поднял ладонь, и голубь шумно выдохнул, отложив возмущение до лучших времён.

— Так, стоп. Не торопись. Давай с того места, где ты лёг спать. Что дальше помнишь?

— Да ничего, господин! В том и беда, что ничего! Лёг, а потом сразу грязь и… — Он дёрнул связанными руками и снова начал заводиться.

— Тихо, тихо. Не гони. — Я говорил спокойно, чтобы не раскачивать его ещё сильнее. — Закрой глаза. Вспомни свой вечер. Ты поел, лёг, изба тёплая. Лежишь, засыпаешь. Что дальше?

Фрол недоверчиво покосился на меня, но глаза всё-таки закрыл. С полминуты он молчал, только губы шевелились, будто он заново перебирал свой вечер по шагам. Потом лицо у него дрогнуло.

— Зов… — выговорил он тихо и сам удивился. — Меня словно звал кто-то. Тихо так, ласково… словно мамку снова встретил. И надо идти. Не хочется, а надо, и всё. И я шёл. Ноги шли, а я будто рядом. Просто смотрел.

Получается, всё-таки ментальный контроль. Значит, копаем дальше: вдруг в этой каше мелькнуло хоть одно лицо.

— И что видел?

— Темно. Спину чью-то. Факел. А потом сразу грязь, и рожа болит, и вот он стоит. — Фрол дёрнул подбородком в сторону Сизого и понизил голос: — Страшный.

— Я не страшный, а представительный, — с достоинством поправил Сизый.

Оценка тем временем делала свою тихую работу. Искренность 96%. Значит, не врёт.

— Кто тебя звал, Фрол? Ты знаешь этого человека?

Его лицо на мгновение зависло, после чего он резко мотнул головой.

— Не помню, — выговорил он с чистым отчаянием. — Хоть убейте, не помню. Что звал, помню. А чей голос… — Он вдруг съёжился, как от сквозняка. — А может, и хорошо, что не помню? Может, оно и не надо мне, а?

Ладно. Тогда зайдём с другого конца.

— Фрол, ты буквально полчаса назад швырялся в меня магией пепла.

Мужика перекосило, будто я при нём помянул разом всех его покойников.

— Господин, да что вы! Я с магией отродясь дел не имел! У нас и магов в роду не было, кого хочешь спросите! Корова у меня, поле, рыбалка по воскресеньям…

— Да? — Я наклонился, взял его за ворот и сдёрнул рубаху с левого плеча. На плече, выцветшая до голубизны, сидела старая татуировка: язык пламени в круге. — А это тогда что?

Фрол уставился на собственное плечо так, будто и его ему подкинули. Потом обмяк.

— Так это ж когда было, господин… Молодой был, дурной. Работать неохота, а послушникам при храме житьё: помолись пять раз на дню, подмети двор, и свободен. И кормят до отвала, каждый день каша с мясом. Я и пошёл. Три года прожил, пока тятька не помер и хозяйство на меня не свалилось. Да у нас полдеревни таких! Кто по молодости при храме не отирался?

Оценка невозмутимо показывала всё те же 96%, так что картина складывалась простая: передо мной сидел не культист и даже не бывший послушник, а обычный деревенский мужик, который когда-то нашёл способ есть кашу с мясом и при этом не работать, и до сих пор, судя по мечтательной нотке в голосе, считал ту «сделку» лучшей в своей жизни.

Со второй пленной разговор вышел куда короче, но зато и куда веселее.

Тётку я узнал ещё на подходе, по повязке. Это была та самая, с распоротой щекой, которая дважды бросалась на Викторию, и если после первого раза я списал это на дурную деревенскую крепость, то после второго ей по всем законам полагалось лежать в отключке хотя бы до полудня. Сейчас половину её лица занимал сплошной кровоподтёк, наливающийся от скулы до подбородка.

Я присел напротив, как перед Фролом.