Призыватель шторма (ЛП), стр. 36

Я смеюсь ещё сильнее, а на лице Рука проступает искреннее удивление.

— Абсолютно права, — говорю я, и Джорни кивает с таким видом, будто страшно гордится своим открытием.

— Ничего подобного, — рычит он, и мы все снова покатываемся со смеху. В конце концов он тоже улыбается и закатывает глаза.

Несколько минут мы наперебой болтаем, пока девочки рассказывают обо всём, что мы пропустили. — Убийств стало больше, — говорит Домино. — Находят всё новые изуродованные тела. Говорят, это дело рук заражённых.

— Из-за этого все ужасно на взводе, — добавляет Джорни.

Мы с Руком тревожно переглядываемся. Интересно, как всё это отразится на планах Сол.

— А каково было снова увидеть Тринити? — спрашивает Джорни, как всегда не боясь неудобных вопросов. — Хотелось врезать по её самодовольной роже?

Рук подкатывает свой стул ближе. — Расскажи всё, что она сказала.

— Она заявила, что всегда знала: со мной что-то не так, — отвечаю я, и её слова снова режут по живому. — Что я странная.

— Ты и правда немного странная, — тихо говорит Рук, подхватывая прядь моих волос и наматывая её на пальцы. — Но в самом лучшем смысле.

Я улыбаюсь ему, и часть горечи от предательства понемногу отступает.

Тринити мне никогда не была нужна.

— Только пусть, блядь, держится от тебя подальше, — тихо говорит он.

— Тогда ей придётся сначала пройти через всех нас, — заявляет Джорни, выпячивая грудь.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как глаза снова начинает щипать от слёз.

— Нам пора, — говорит Домино. — Оставим вас двоих наверстать упущенное.

— Только не забывайте иногда всплывать за воздухом, пока будете целоваться, — добавляет Джорни. — И предохраняйтесь.

После ещё одной порции объятий они уходят.

Я поворачиваюсь к Руку, но он уже рядом, снова обнимает меня, прижимает к двери и жадно целует.

— На чём мы остановились? — спрашивает он, осыпая поцелуями мою шею и ключицу, а ладонь скользит по бедру и между ног.

Я обмякаю в его руках, когда он прижимает основание ладони к моему телу. Я задыхаюсь, пытаясь найти дыхание, которое, кажется, затерялось где-то у щиколоток.

— Рук, — стону я, когда он накрывает мой рот своим и медленно тянет за шнурок на моих брюках.

— Кажется, ты говорила, что тебе нужен душ? — спрашивает он с ухмылкой.

— Это Джорни сказала, не я.

— Она очень умная. Надо её послушать.

Он хватает меня за запястье и тащит через комнату. Ещё час назад сердце было тяжёлым, как камень, а теперь стало таким лёгким, что ноги едва касаются пола.

Мы включаем воду и лихорадочно раздеваем друг друга, пока не остаёмся совершенно голыми. Я разглядываю его — гладкую кожу, крошечные шрамы, по которым можно читать прожитую им жизнь.

Он подхватывает меня и заносит под струю, намыливает сетчатую губку, которая висит у крана, и бережно моет меня с головы до ног. В этом столько нежности и близости, что я никогда прежде не чувствовала себя настолько связанной с другим человеком.

Когда мы заканчиваем, он заворачивает нас обоих в полотенце и уносит на кровать. Такой тёплый, крепкий. От него пахнет безопасностью и уютом.

Именно Рук научил меня, что я имею право хотеть и того и другого.

Мы целуемся и двигаемся вместе в медленном, осторожном ритме. Я стону, когда он исследует моё тело, выгибая мне спину и заставляя пальцы ног поджиматься. Потом медленно двигает бёдрами, а я цепляюсь за него, пока он целует шею, грудь, щёки, лоб — и наконец снова губы.

Его тихое дыхание обжигает меня изнутри, пока он медленно подводит меня к краю. Мы кончаем вместе, с дрожащими стонами, впиваясь пальцами друг в друга. Всё искрится и лишает дыхания, будто мы парим среди облаков.

Это совсем не похоже на ту ночь с Ноксом.

Я хотела его забыть, и, как я и надеялась, Рук смывает с моей кожи память обо всех прежних прикосновениях. Я сияю от простой истины: он любит меня, а я люблю его.

Что бы ни случилось, у нас есть друг у друга.

Совсем скоро всё снова резко изменится.

Первое препятствие я преодолела, но наша задача никуда не делась.

А теперь начинается по-настоящему трудная часть.

Глава 26

На следующее утро Рук настаивает, чтобы мы поднялись в столовую и позавтракали.

— А я собиралась спрятаться здесь, — говорю я, накрывая голову подушкой и молясь, чтобы он не заставлял меня покидать наш маленький безопасный пузырь.

— И надолго?

— Не знаю. Лет до девяноста.

Он фыркает и тянет за одеяло. Мы легли поздно, закончив то, что начали, и хоть сейчас я веду себя по-детски, внутри всё ещё светится тёплое послевкусие ночи. Я хватаюсь за край простыни, не давая ему пустить на меня холодный воздух. — Даже не вздумай. Я тебя так пну, что до вторника долетишь.

— Ты такая милая, когда угрожаешь физической расправой.

Я сердито смотрю на него и замечаю порез на брови. Он рассказал, что после моего ареста Гасителями Патруль запер его на несколько ночей. Немного потрепали, но настоящих оснований держать его у них не было, поэтому в итоге отпустили — с парой новых царапин и синяков. Я вспоминаю обещание, которое вытянула из отца, и понимаю, что, возможно, за это стоит благодарить именно его.

— Думаешь, ты такой крутой? — спрашиваю я. Он ухмыляется, наклоняется и прижимается ко мне большим тёплым телом, убирая прядь волос с моего лица.

— Чего ты боишься?

Я пожимаю плечами. — Устала от того, что они меня постоянно обсуждают и оценивают. Я и раньше была одной из их любимых тем для сплетен, а после суда у них теперь ещё больше поводов.

— Тебя оправдали.

— Будто это кого-то волнует. — Я замолкаю. — К тому же мы действительно врём.

— По веской причине, о которой они не знают. И вообще, люди на твоей стороне.

Я выдыхаю что-то вроде не слишком убеждённого согласия.

— Думаю, это помогло на суде. Общественное мнение повернулось в твою пользу, и они оправдали тебя, чтобы показать, что не хватают невиновных людей просто так.

— Думаешь, это Сол устроила?

— Логично было бы. Наверное, именно этим она занималась, когда уехала от нас из Завесы.

Я ничего не отвечаю. Я всё ещё не уверена, что вообще когда-нибудь захочу выйти из этой комнаты.

— Сегодня днём Генри проводит тренировку для второкурсников, — говорит Рук. — Её ты тоже собираешься пропустить?

— Возможно, — отвечаю я, и он закатывает глаза.

— Даже не представлял, что ты способна быть настолько драматичной, Поэт Грейвс.

Я коротко, насмешливо фыркаю. — Ты прекрасно знаешь, насколько я драматичная.

Он широко улыбается и наклоняется меня поцеловать. — Это правда. И мне в тебе это нравится.

От этих слов я начинаю сиять ещё ярче, словно проглотила капли солнечного света. Как же хорошо, когда тебя любят. По-настоящему. Не так, как Нокс — будто владеет мной. И не так, как отец — будто любовь даёт право контролировать.

— Мне нравится быть здесь с тобой вдвоём, — тихо говорю я. — Нельзя просто остаться так навсегда?

Его улыбка становится хищно-кошачьей. — Я-то с радостью пролежу с тобой в этой кровати до конца времён. — Он переворачивает меня и звонко шлёпает по заднице. Я вскрикиваю со смехом, живот сжимается, по бёдрам разливается жар. — Но рано или поздно нас начнут искать. Хочешь, чтобы родители увидели тебя такой? Волосы растрёпаны. Губы распухли. Ты, блядь, богиня.

Я фыркаю. — Мне уже всё равно.

Он склоняет голову, и выражение лица смягчается. — Ты же знаешь, что это неправда.

Я киваю, волосы шелестят по подушке. — Я ужасно боюсь ужина с ними. Это ужасно — так говорить?

— Они предали твоё доверие. Бросили тебя в тот момент, когда были нужны больше всего, и всё из-за какой-то совершенно бессмысленной ерунды.

— Я вообще удивлена, что они хотят меня видеть. Хотя просила только мама. Было видно, что отец хотел возразить.

— Ты ни в чём не виновата, — говорит он. — Ты ведь это понимаешь?

— Наверное. — Я сажусь и смотрю в окно на собирающиеся облака. — Хочу спросить отца, почему он не сдал ни Рейна, ни меня. Я просто не могу этого понять.