Призыватель шторма (ЛП), стр. 35

— Я хочу увидеть Рука и друзей. С ними всё хорошо?

— Насколько мне известно, все примерно в том же состоянии, в каком вы видели их в последний раз, — отвечает Сол. — И, уверена, они тоже хотят вас увидеть.

— Ты хотя бы придёшь к нам? — спрашивает мама. — На ужин? Пожалуйста?

Она берёт меня за руки и сжимает их, в глазах мольба.

— Как Нокс? — спрашиваю я, всё-таки желая узнать, что с ним случилось.

Родители неловко переглядываются.

— Нокс помолвлен с девушкой из семьи Дженкинс, — бесцветно говорит отец.

— А, — только и отвечаю я, не зная, как реагировать.

Именно этого я и хотела, но вместе с облегчением приходит странная противоречивая тяжесть.

— Значит, он выжил.

— Он пострадал при обрушении тоннеля, — говорит Сол. — Некоторые последствия травм ещё остаются, но врачи ожидают полного восстановления. Сейчас его превозносят как героя за попытку остановить ваш побег.

По её тону трудно понять, что она сама об этом думает, но меня это бесит страшно.

Герой? Рук был прав. Этот таракан неубиваемый.

Но он хотя бы жив. После всего я всё равно не хотела его смерти.

— Значит, мы скоро тебя увидим? — спрашивает мама.

В её голосе столько надежды, что я не могу ответить «нет».

— Конечно, — говорю я, хотя сама не уверена, что это обещание искреннее. Но мама сияет и снова обнимает меня.

Родители уходят, и я остаюсь наедине с генералом Сол.

Я смотрю на неё выжидающе, надеясь хотя бы понять, что делать дальше.

— Вы свободны. Возвращайтесь в комнату и хорошо проведите учебный год.

И она тоже уходит.

Это ощущается как отвержение. Будто весь разговор в Завесе мне привиделся. Я напоминаю себе: публично у неё нет причин продолжать со мной беседу. Я всего лишь кадет, а она — Щит. Наверное, и так уже слишком активно вмешалась в моё дело, чтобы всё выглядело естественно.

Я остаюсь одна, и до меня наконец доходит.

Я выжила.

Каким-то образом мы убедили их, что я не опасна, и я всё ещё стою на ногах.

У меня миллион вопросов. И теперь секретов ещё больше, чем прежде.

Но я выжила.

Я срываюсь на бег и мчусь через площадь. К моему удивлению, вокруг ходят десятки людей с большими плакатами, исписанными чёрной краской. Ещё одна группа протестующих требует справедливости для близких, которых забрали Гасители.

Мне хочется остановиться и поговорить с ними, но я замечаю Патруль, стоящий неподалёку и следящий за каждым движением протестующих. Мне нельзя снова привлекать внимание. По крайней мере, пока.

Поэтому я бегу дальше, пока не врываюсь в двери Эмери. Главный холл пуст, и я останавливаюсь, оглядывая знакомое пространство на слабых ногах. Я была уверена, что никогда больше этих стен не увижу.

Я направляюсь к лестнице на нижний уровень. Чем ближе общежитие, тем быстрее колотится сердце. Пальцы дрожат, когда я набираю код. Дверь открывается — и за ней Рук, который ходит по комнате из угла в угол.

Он замирает на полушаге. Выглядит измождённым. Глаза красные, волосы безжизненно падают на лицо.

— Поэт, — шепчет он. — Я думал… я… Мне ничего не говорили…

— Рук, — выдыхаю я, спотыкаясь ему навстречу. — Я тоже тебя люблю.

Глава 25

Рук пересекает комнату мгновенно и буквально бросается на меня, стискивая в объятиях.

— Блядь, — выдыхает он, кладёт ладонь мне на затылок и прячет лицо у плеча. — Я так испугался.

Он дрожит всем телом. Ладонь скользит по волосам, вниз по спине и обратно, снова и снова, будто он проверяет, что я действительно здесь. Мы цепляемся друг за друга, пока ноги не подкашиваются и мы не опускаемся на пол, перепутав руки и ноги. Он берёт моё лицо в ладони, целует слёзы на щеках, а потом наши губы встречаются. Мы целуемся снова и снова, пытаясь стать ещё ближе. Мне хочется буквально забраться внутрь него. Никогда больше не отпускать.

— Я думала, больше тебя не увижу, — шепчу я. — Думала, что никогда… — Я почти не могу говорить. Грудь стиснута так, будто вокруг неё натянули тысячу резиновых лент.

— Они тебя тронули? — спрашивает он, и в глазах вспыхивает огонь.

— Не особо. Всё было нормально. Они меня не трогали, просто оставили одну. Намного легче, чем я представляла.

— Хорошо. Иначе мне пришлось бы кого-нибудь убить.

И снова целует меня. Я хватаюсь за край его рубашки и поднимаю её, проводя ладонями по тёплому животу и груди. Мне нужна его кожа на моей. Его вес, вдавливающий меня в матрас.

— Рук, — шепчу я. — Не заставляй меня больше ждать.

Он стонет, притягивает ближе и жадно целует.

— Тук-тук, — раздаётся голос, и мы оба резко отстраняемся.

— Ой! — говорит другой голос. — Простите!

У меня кружится голова и не хватает воздуха, но потом я вижу Домино и Джорни в дверях — и даже не могу злиться из-за прерванного момента. Я вскакиваю и бросаюсь к ним. Мы обнимаемся и плачем.

— Мы так за тебя переживали, — говорит Домино, не отпуская меня.

— Знаю. Простите. Столько всего произошло, а я всё ещё пытаюсь уложить это в голове.

— Простите, что помешали, — говорит Джорни. — Мы можем уйти. — Она машет рукой перед носом. — Хотя тебе всё равно, кажется, пора в душ.

Сквозь слёзы у меня вырывается смех. Как же я скучала по её привычке говорить первое, что приходит в голову. — Даже не думайте уходить. Я так рада вас видеть.

Я затаскиваю их в комнату. Они устраиваются на одной из пустых кроватей, прислонившись к стене, ноги свешиваются с края.

— Что случилось той ночью? — спрашивает Домино, тревожно нахмурившись. — Почему Тринити сказала про тебя такое? И куда вы исчезли?

Мы с Руком переглядываемся. Они мои друзья, и мне ненавистна сама мысль лгать им, но правда может убить нас всех.

Я плюхаюсь на стул у стола и выдаю сокращённую версию событий. Ту историю, которую все увидят снаружи. Полуправду.

Тринити показалось, будто во время того испытания она что-то увидела, но она ошиблась. Я испугалась за свою жизнь и сбежала. Рук увёл меня в Пустоши, где мы какое-то время прятались.

— Почему ты вернулась? — спрашивает Джорни.

— Потому что я не могла там оставаться, — отвечаю я, чувствуя, как от вины сводит живот, пока я обрастаю всё новыми подробностями лжи. — Там было ужасно. — Я не могу встретиться взглядом с Руком, когда расписываю, насколько невыносимой была его родина.

— И я невиновна, — продолжаю я, а с языка срывается очередная ложь. Я так долго хранила этот секрет, что врать стало так же легко, как дышать. — Я надеялась, что меня всё-таки выслушают. И я скучала по вам. Даже по родителям. Я хотела вернуть свою жизнь.

Они обе кивают, будто понимают. Наверное, им кажется, что они всё поняли, но на самом деле им и близко не представить всей правды. Надеюсь, им никогда и не придётся её узнать.

— А суд? — спрашивает Домино. — Как всё прошло? Все только об этом и говорят. Уже несколько недель люди твердят, что тебя обвинили несправедливо.

— Они ходят с плакатами, на которых твоё лицо! — восклицает Джорни. — Ты знаменитость!

— Мы хотели присоединиться к протестам, но декан Уизерс запретил, — добавляет Домино, и от мысли, что мои подруги собирались выйти на улицы ради меня, в горле встаёт ком.

Я долго выдыхаю. — Суд был каким-то нереальным. Всё время казалось, будто я смотрю на себя со стороны. Они притащили целую толпу свидетелей. В итоге, похоже, решили, что Тринити просто увидела то, чего не было.

Домино придвигается ближе и берёт мою руку в свои ладони. Кожа у неё тёплая и сухая. Я так по ней скучала. — Ты была очень смелой, — искренне говорит она.

— А он всё это время был просто катастрофой, — говорит Джорни, показывая на Рука. — Рычал на всех подряд. Не очень-то помогает развеять репутацию Солитьюдов.

Рук бросает на неё свирепый взгляд, а Джорни только улыбается. — Ну вот, видишь?

Я не выдерживаю и хихикаю, отчего его хмурый вид становится ещё мрачнее.

Джорни наклоняется вперёд и громким шёпотом спрашивает: — А вообще-то он большой добряк, да, Поэт? Если узнать его поближе?