Не в костях дело (ЛП), стр. 9

Доун садится, и на ее лице играет довольная улыбка.

— Я выбила ее из колеи. Добивай, — шепчет она, наклонившись ко мне и, почти не разжимая губ.

Я смотрю на нее в ответ. У меня нет сомнений — Доун не станет следующим генеральным прокурором штата. Она добьется гораздо большего.

— Давайте продолжим, — цедит сквозь зубы Лоис. — Я предлагаю поправку — ограничить высоту любых праздничных украшений, не только надувных... — при этом слове ее рот кривится, выдавая неприязнь к подобным вещам, — ...разумным пределом в четыре фута.

— Поддерживаю, — говорит Пэм, одаривая ее слащавой улыбкой, и поднимает руку.

— Теперь мы переходим к комментариям жителей. На выступление каждому отводится девяносто секунд. Для протокола необходимо назвать свое имя и адрес. На обсуждение у нас запланировано тридцать минут, — продолжает Лоис.

Почти все руки в зале взмывают вверх, и у меня внутри все обрывается. Мы ни за что не успеем выслушать всех, и я уверена — мой комментарий она прибережет напоследок, когда время уже выйдет.

Первые десять выступающих — явные сторонники Лоис. Каждый из них произносит заученную речь о ценностях района, стоимости недвижимости и все в таком духе. Но потом я замечаю, что все остальные поднятые руки принадлежат людям, которые участвовали в нашем марше.

— Я уступаю свое время Тори Грейвс, — добавляет первый вызванный, выйдя к трибуне, называя имя и адрес.

— Вы не имеете права так поступать! — громко заявляет Лоис, пока они возвращаются на свои места.

Тихий мужчина, сидящий в конце стола правления, поправляет на переносице круглые очки.

— На самом деле — имеют. Это прописано в уставе.

Доун улыбается мне и кивает.

— Лоис писала устав под себя. А я просто использую его против нее. Она рассчитывала, что друзья всегда дадут ей достаточно времени, чтобы высказаться. Теперь же мы обращаем это правило против нее.

Еще несколько человек высказываются в том же духе, и наконец становится ясно — у Лоис нет иного выхода, кроме как предоставить слово мне.

Я подхожу к трибуне в передней части зала, вцепившись в ее края вспотевшими лаДоунями. Я так волновалась перед выходом, что забыла свои записи в сумочке. Теперь уж ничего не поделаешь.

— Э-э... всем привет. Я Тори Грейвс, — говорю я, прочищая горло.

Микрофон издает пронзительный визг, и все морщатся.

— Итак, это я — та самая, у которой на Харвест-драйв стоит двенадцатифутовый скелет. Я знаю, для вас всех это просто большой пластиковый скелет. И когда октябрь закончится, а все хэллоуинские украшения уберут, вы обо всем этом забудете. Забудете мистера Боунджанглса, забудете и меня, — продолжаю я, поправив микрофон.

— Но для меня... — я поворачиваюсь и делаю полный круг, указывая вытянутой рукой на толпу вокруг.

— Для всех нас, — поправляю я себя, — мистер Боунджанглс олицетворяет истинный смысл Хэллоуина. Веселье. Это единственный день в году, когда можно быть кем угодно. И если конфеты, тыквы-фонари, ведьмы, гоблины и — черт возьми — даже двенадцатифутовые скелеты приносят радость человеку или целому району, то почему это плохо? Потому что радость слишком велика? Веселья слишком много? Скажу прямо, судя по вашим лицам, вам там наверху не помешало бы немного повеселиться.

Толпа смеется вместе со мной, а члены совета выглядят все более неловко.

Мой голос звучит увереннее. Эмоции и искренность наполняют мои слова, и люди ловят каждое из них. Я чувствую, как атмосфера в зале меняется в мою пользу.

— А если вы этого не понимаете, то, честно говоря, мне вас жаль. Мир безумен. Жизнь и так тяжела. Разве мы не можем сделать ее хоть немного лучше для всех нас? Добавить немного веселья?

Я смотрю каждому из них в глаза, а Лоис оставляю напоследок.

— Спасибо за внимание.

Я возвращаюсь на свое место под бурные овации и скандирование толпы: «Мы любим Тори! Мы любим Би Джея!»

Лоис стучит молотком, призывая к порядку, в ее глазах вспыхивает презрение к двусмысленности их скандирования.

— Кто за введение нового ограничения по высоте?

Семь рук взмывают вверх. Голосуют все члены совета, кроме того мужчины в круглых очках, который ранее осмелился высказаться.

— Кто против? — спрашивает Лоис, бросая на него гневный взгляд.

Он покорно отдает некое подобие воинского приветствия.

Злорадная усмешка растягивает ее тонкие губы, отчего лицо кажется еще более похожим на череп, чем у Би Джея.

— У нас есть поправка, — радостно объявляет она.

Толпа приходит в смятение, Лоис без конца колотит своим дурацким молотком, а я стою и размахиваю руками в воздухе.

— Погодите! — кричу я, но меня никто не слышит. — Погодите!

Стоящая рядом Доун пронзительно свистит, и шум стихает.

Я достаю из сумочки бумагу и размахиваю ею.

— Это разрешение на использование жилого помещения в коммерческих целях — для фотостудии, которую я устроила у себя дома. Настоящим заявляю: мистер Боунджанглс — это не украшение. Это рабочий инвентарь, который я использую в съемках. Я уже дала объявление, и прямо сейчас люди ждут своей очереди на фотосессию. Следовательно, он не подпадает под категорию праздничных украшений, поскольку будет стоять здесь круглый год.

— Круглый. Год, — повторяю я, когда в комнате воцаряется оглушительная тишина.

Едва сдерживаюсь, чтобы не «бросить» невидимый микрофон. Я надеялась, что мне не придется разыгрывать эту карту. Это мой последний козырь, отчаянная попытка спасти мистера Боунджанглса. И я не уверена, сработает ли она.

Лицо Лоис белеет, глаза закатываются, и она падает в обморок. Члены правления вскакивают со своих мест и бросаются ей на помощь.

Я расцениваю это как знак того, что все сработало.

— Ну, полагаю, на этом все, — подает голос тихий мужчина в круглых очках, все еще сидящий в конце стола, пока остальные толпятся вокруг нее, лежащей на полу.

Он быстро подмигивает мне, и на моем лице расплывается улыбка.

— Тори! Ты просто жуткая стерва! — визжит мне на ухо Доун, бросаясь меня обнимать.

Мы смеемся и обнимаемся, а потом я позволяю толпе увлечь меня за собой обратно к моему дому. Дорога назад полна смеха и радостных возгласов. Столько людей — вчера еще незнакомцев, а теперь друзей — хотят стукнуться кулаками или дать пять. Люди расспрашивают о фотосессиях с ним и интересуются, открыла ли я уже сбор средств на GoFundMe.

И хотя улыбка не сходит с моего лица, а на вопросы я отвечаю с энтузиазмом, где-то глубоко внутри мне немного грустно от того, что теперь мы не одни. Теперь есть я, Би Джей, ассоциация домовладельцев, «Жуткие стервочки» и все такое прочее...

Хотя мне и хочется проявить эгоизм и оставить его только себе, я все же благодарна за эту невероятную волну поддержки. Поэтому, когда мы добираемся до дома и я открываю ворота, оказывается, что мой двор превратился в место для стихийной вечеринки. Похоже, солнцезащитные очки и бусы в стиле Марди Гра были отличным выбором для Би Джея сегодня — теперь он выглядит здесь как нельзя кстати.

Вскоре кто-то вкатывает во двор бочонок пива, появляются коробки с пиццей. Я продолжаю стоять на своем «посту» — прямо между ног Би Джея, — пока люди приносят мне еду и красные пластиковые стаканчики с теплым пивом. У меня голова идет кругом от такой резкой смены обстановки — только что я стояла в одиночестве у кухонной раковины, и вот уже тусуюсь с сотней новых знакомых. Не успеваю я придумать, как бы побыть одной и убедить всех, что пора расходиться, как вспышки света возвещают о возвращении полиции.

Те же двое офицеров, что приходили раньше, заглядывают через калитку, освещая толпу фонариками. Не дожидаясь, пока ситуация выйдет из-под контроля, я иду им навстречу.

— Добрый вечер, офицеры. Чем могу помочь? — спрашиваю я.

Оба выглядят с облегчением, увидев меня, а не Доун.

— Мэм, сейчас десять вечера, а в вашем районе действуют правила соблюдения тишины, — отвечает старший офицер.