Очень приятно, Царь! Добавки (СИ), стр. 38

Если над супом Милы её лицо растаяло, то сейчас оно, наоборот, обострилось и напряглось. Будто её вкусовые рецепторы получили резкий, бодрящий удар.

— А это совсем другая история. — произнесла Амелия, чуть приоткрыв глаза: — Здесь нет плавного вступления. Здесь тебя сразу хватают за шиворот. Дым — первое, что приходит. Настоящий, костровой и живой! Потом жар чили… Но ты не сжёг мясо перцем. Ты оставил его дышать! Сладость лобстера здесь тоже есть, но она пробивается сквозь огонь, как солнце сквозь дым. И лайм… Он всё это связывает, режет жирность и освежает. Это смело, Дерек. Это очень, очень вкусно! Мясо приготовлено идеально. Ни единой лишней секунды на огне. Оно сочное внутри и хрустящее по краям. Сразу видно — ты не терял время даром.

Колян схватил кусок руками, обжигаясь, перекидывая его с ладони на ладонь, и впился зубами, словно типичный варвар.

— О-о-о!!! — простонал он с набитым ртом: — Вот это по-нашему! Вот это мужская еда! Тут дым, тут перец, тут… я как будто рядом с костром у моря. Ветер в лицо… И я такой молодой! И весь мир мой! Дерек, друг… Это огонь! Буквально огонь!

Оба блюда были встречены восторгом. Оба были съедены до последней крошки. Колян доел и суп, и лобстера, вымакал остатки биска хлебом и с сожалением уставился на опустевшую посуду, будто прощаясь со старыми друзьями. А потом наступила тишина… Та особая, звенящая, когда все понимают, что настал момент истины.

Амелия отложила вилку. И долго молчала, глядя то на одну тарелку, то на другую. Как будто взвешивая на невидимых весах то, что могла оценить только она — лучший дегустатор академии! Настоящая экстра. Человек, для которого вкус был не забавой, а языком, на котором с ней говорил этот мир.

— Оба блюда… — начала она: — На достойном уровне. Я хочу, чтобы вы оба это услышали и запомнили. Здесь нет провала. Здесь нет слабого места. И суп, и лобстер сделаны рукой мастера, а не первокурсника. Если бы это была настоящая дуэль перед комиссией, любой из вас с этим блюдом прошёл бы дальше не задумываясь.

Амелия сделала паузу. А теперь «но». То самое противное «но»…

— Дерек, твой лобстер — это вспышка. Это восклицание. Он бьёт сразу! Ярко, незабываемо, и в этом его сила. Но в этом же и его предел. Восклицание не может длиться вечно. Отведав второй и третий кусок, я уже знаю, чего ждать. Огонь, дым, перец, сладость, лайм — прекрасное сочетание, но оно раскрывается сразу и целиком. Ему некуда расти.

Взгляд её переместился на вторую тарелку.

— А биск Милы… — продолжила Амелия: — Раскрывается постепенно. Каждая ложка отличается от предыдущей. С каждым глотком я нахожу в нём новую грань. То ореховую ноту панциря, то сладость сливок, то дальнее эхо коньяка. Он строится. Он развивается… Он ведёт тебя за собой! Это работа не только руки, но и терпения. Терпения, которое приходит с опытом. Мила просто опытнее тебя, Дерек. Вот и вся разница. Не в таланте. А в пройденном пути.

Она подняла глаза на нас обоих.

— Побеждает Мила.

Не сказать, что это было неожиданностью. Собственно, за этим я сюда и пришёл.

— Попробуй, Дерек. Ты должен понять суть. — Мила протянула мне тарелку: — В мире, где на поле боя нельзя мухлевать или поддаваться — побеждает только истинный талант. Увы, мастерство можно лишь усилить мелочами типа той же вытяжки на арене. Но вот победить — точно не выйдет.

— Благодарю.

Ложка коснулась поверхности супа, и тёмно-коралловая гладь качнулась, отражая жёлтый свет подвальной лампы. Первое прикосновение к языку было тёплым, бархатным и почти шёлковым… Биск обволок нёбо так мягко, что на мгновение показалось, будто я не ем, а погружаюсь в тёплую воду.

И тогда подвал исчез.

Не сразу… Сначала растворились каменные своды, потом ушёл прохладный запах старого дерева, а на его место хлынул солёный, йодистый ветер, пахнущий морем и раскалёнными на солнце досками. Открыв глаза, я обнаружил себя не в подвале Харитоновки, а на палубе белоснежной яхты, чуть покачивающейся на лёгкой волне. Над головой раскинулось небо такой пронзительной синевы, что резало глаза. Впереди тянулось южное побережье — охристые скалы, сбегающие к бирюзовой воде, белые домики с черепичными крышами, кипарисы, стоящие как тёмные свечи. Солнце висело высоко… Такое щедрое и ласковое. А его лучи дробились на воде тысячами золотых искр.

Первая волна вкуса накрыла меня вместе с солёным ветром. Чистая, беззастенчивая сладость лобстера. Она была такой яркой, что я едва не рассмеялся вслух. Вот оно! Истинное море… Но не злое и холодное, а доброе, как говорил Колян. Море, которое отдаёт тебе самое драгоценное, что у него есть.

Следом, будто из глубины, поднялась вторая нота — тёмная, обжаренная, почти ореховая. Панцирь, отдавший супу свою душу. Она приходила откуда-то из-под сладости, придавая ей вес и серьёзность… Как басовая струна, что наливает в мелодию основание. Палуба под ногами качнулась, и мне почудилось, что я слышу далёкие крики чаек и плеск воды о борт.

Потом мягко разлились сливки. Они смягчили всё… Сгладили острые углы, окутали язык теплом, и я откинулся в плетёном кресле, чувствуя, как солнце греет лицо, а ветер играет с волосами. Где-то рядом позвякивал лёд в бокале, белый парус лениво хлопал над головой, и весь мир сжался до этой ложки, тарелки… И до этого волшебного, невозможного вкуса.

А в самом конце, когда казалось, что всё закончилось — проснулась искра кайенского перца. Такая тихая, тёплая, как последний луч заходящего солнца. Она не жгла, а скорее плавно будила. Она заставляла тянуться за следующей ложкой, снова и снова! И с каждым разом яхта покачивалась чуть сильнее, солнце светило чуть ярче, а море пахло чуть слаще.

Не знаю, сколько я так просидел… Минуту или целую жизнь. Море мерцало, побережье дышало зноем, а я ел суп, сваренный руками Милы, и понимал, что вкус может быть самым настоящим местом. Он может быть целым миром, в который тебя уносит одна-единственная ложка…

Когда последняя капля биска растаяла на языке, яхта дрогнула и начала таять вместе с солнцем, морем и кипарисами. Прохлада подвала вернулась осторожно, будто извиняясь. Открыв глаза, я увидел перед собой пустую тарелку и Милу, смотрящую на меня с тихой и понимающей улыбкой.

— Ну как? — спросила она.

— Ты не сварила суп… — ответил я, всё ещё чувствуя на губах соль южного ветра: — Ты вновь сварила море. И отправила меня туда без билета.

— Поэт, блин… — засмущалась Госпожа Секретарочка: — Но… Я надеюсь, что теперь-то ты понял?

— Понял. — вздохнул я, пытаясь прийти в себя после пережитого: — Это ещё лучше, чем гребешки. Намного ярче и насыщеннее!

— Да. Ты прав. Но мне всё это не досталось от рождения. Я всему научилась. Поэтому практика и ещё раз практика. — скромно улыбнулась Мила.

— Согласен! Ты должна научить меня этому биску!

— Без проблем.

— Но… — я взглянул на Коляна: — Мне нужно сделать паузу. Прерваться на другое блюдо, дабы очистить рецепторы. Господин Смирнов… Не могли бы вы перечислить продукты, которые остались в холодильнике?

— Всенепременно. Лобстеров ещё семь штук. О! Голубика, малина и… мандарины.

— Идеально. — я подошёл к Миле и приобнял её за плечи: — Госпожа Жданова… За столь очаровательное блюдо и драгоценный опыт, я хотел бы пригласить вас в наш маленький клуб исследователей… необычных вкусов.

Глаза Амелии тут же заблестели.

— Необычных? — с любопытством переспросила Госпожа Секретарочка.

— Я бы сказал — самых неординарных! — Колян подошёл к Миле с другой стороны.

Теперь она выглядела, как та самая актриса из фильма для взрослых, которая отыгрывала роль застенчивой студентки, к которой пришли два здоровенных лба-однокурсника делать «домашнюю работу»…

— Ладно, мальчики! Вы меня заинтересовали.

— Очень хорошо. — демонически усмехнувшись, произнёс я.

Глава 12

— Всё… — вздохнул я, глядя на очередного зажаренного лобстера: — Вкус был доведён до идеала. Я реально выкрутил его на максимум. Но… Чего-то всё равно не хватает.