Час волка (ЛП), стр. 58
— Только не красный галстук, — прервала его мысли Джилл. Его жена только что вошла в комнату, поправила узел и смахнула перхоть с его пиджака. — Как насчёт синего в чёрную полоску?
Кевин Паттерсон выбрал красный, потому что где-то вычитал: это так называемый галстук силы и власти, подающий подсознательный сигнал о том, что его владелец силён, держит всё под контролем и знает, что делает. Он понимал, что в итоге всё равно наденет галстук, предложенный Джилл, но мог, как и всегда, перед тем как уступить, сделать сам путь к этому чуть более занятным.
— Ты имеешь в виду, что иначе люди решат, будто их мэр переметнулся к республиканцам? — спросил он. — Или потому, что красный сделает меня более заметной мишенью?
— Кевин!
Он усмехнулся.
— Ну не заводись, дорогая. Посчитай охранников на улице — их вдвое больше обычного. Думай о хорошем. Говорят, на стадионе аншлаг, а всё, что от меня требуется, — сказать им ровно то, что они хотят услышать. Действующий мэр, купающийся в овациях, — как часто такое случается? Даже солнце светит. Знаешь что, Джилл? Думаю, этот денёк будет чертовски удачным.
Она рассмеялась, потрепала его по щеке, ослабила узел красного галстука и бросила его на кровать.
— Ты прав, — сказала она, открывая шкаф и доставая синий галстук. — Это будет отличный день. Только подумай: к тому времени, как мы все соберёмся днём, Квентин уже вернётся домой.
Дверь в их спальню распахнулась.
— Мам, Сири врёт, она говорит, что сегодня с нами в машине поедут двое охранников! — Это был Саймон, восьмилетний мальчик, самый младший из их четверых детей. Старшие трое были близки по возрасту, и когда родился Саймон, Сири, которой сейчас было четырнадцать, пришлось нелегко: ей никак не хотелось уступать статус младшего ребёнка в семье вместе со всеми полагающимися привилегиями.
— Сири говорит правду, — сказала Джилл. — Пойдём, Саймон, давай возьмём твою куртку, и мы поедем забирать Квентина.
— А где тогда буду сидеть я?
— На своём обычном месте.
— А куда едет папа?
— Папа едет выступать с речью, — сказала Джилл.
Кевин состроил в зеркале уморительную гримасу, изображая оратора, и Саймон рассмеялся. Джилл поцеловала мужа в щёку, и вскоре мэр услышал голос Саймона, спускавшегося вместе с матерью по лестнице:
— А можно Квентин переночует сегодня в моей комнате?
— Придётся вам с Сири бросить монетку.
— Нет, она жульничает!
Кевин проверил, правильно ли завязан синий галстук, присел на край кровати и зашнуровал туфли. Затем подошёл к окну и увидел, как Джилл, Сири и Саймон отъезжают на машине — большом, массивном «Шевроле Тахо». В радиоинтервью на одном автошоу его спросили, не водит ли он «Шевроле» из опасения растерять голоса избирателей, если пересядет на иномарку. Он ответил отрицательно: мол, по счастливому совпадению он — патриот своей страны, производящей лучшие автомобили в мире. Другой причины он не назвал: он считал, что его семья будет в куда большей безопасности в отечественном тяжеловесе, случись ему когда-нибудь столкнуться с легковушкой иностранного производства. «Шевроле» скрылся из виду, и Кевин Паттерсон перевёл взгляд на маленький деревянный крест среди деревьев у каменной ограды, опоясывавшей участок. Ограда эта была излишеством — шансы чужака подобраться к дому оставались минимальными, поскольку их особняк располагался в закрытом посёлке: огороженной зоне с круглосуточными патрулями и служебными собаками, оберегавшими около двухсот обитателей семидесяти резиденций. Поначалу Кевин Паттерсон не слишком одобрял саму концепцию закрытых посёлков, но с углублением пропасти между богатыми и бедными росла и потребность в защите. В 1980 году в Соединённых Штатах насчитывалось около пяти тысяч таких закрытых сообществ, а к рубежу веков их число выросло вчетверо. Бог весть, сколько их теперь. Но в современном мире людям требовалась защита от собственных соседей. В этом заключалась простая и жестокая правда. Способ справиться с бедой был столь же прост: требовалось лишь сгладить экономическое неравенство. Именно к этой цели стремились Демократическая партия и Кевин Паттерсон. На это уйдёт немало времени — это было очевидно, — и Кевин порой чувствовал себя Сизифом [43], читая удручающие отчёты о том, как углубляется имущественная пропасть и как даже семьи среднего класса сводят концы с концами. За последние тридцать лет сверхбогатые обогатились ещё баснословнее, тогда как реальные доходы среднего класса топтались на месте на фоне взлетевших цен на образование, медицину и жильё. Когда молодёжь лишается возможности оплатить учёбу, они теряют равные шансы на старте и закрывается доступ к мечте, обещанной их страной. Но Кевин Паттерсон верил в лучший мир, искренне верил. Точно так же он верил в свободу личности. И именно поэтому на пути к этому лучшему миру он отстаивал право трудолюбивых граждан защищать собственную жизнь и имущество. Вопреки домыслам некоторых соратников по партии, его поддержка НРА вовсе не была циничной попыткой набрать дешёвых политических очков.
Кевин Паттерсон направился к двери спальни, но затем снова остановился перед зеркалом.
Конечно, он понимал, что для друга НРА путь в Вашингтон, где оружейное лобби считалось третьим по влиятельности в стране, окажется куда более гладким. Но дело было не в этом.
Он слегка опустил нижнюю челюсть, скрывая складки второго подбородка.
Точнее, не только в этом.
Его чёрный внедорожник уже стоял наготове перед гаражом, когда мэр вышел из дома на гравийную дорожку. Охранник в гражданской одежде придерживал для него заднюю дверь.
— Со стадиона есть новости о Гомесе? — спросил мэр.
— Нет, сэр.
Ещё не открыв глаз, Боб Оз понял: его поджидает головная боль. Вопрос лишь в том, какую отметку по шкале Рихтера она выбьет. Он приоткрыл один глаз и глянул наружу. В голове ничего не раскололось, мир вокруг казался вполне устойчивым и безопасным. Он открыл второй глаз. Жить можно.
Он припомнил, что, прикончив последнюю банку пива из холодильника, нашёл ещё немного виски в кухонном шкафчике. Впрочем, там едва ли оставалось много.
Боб взял лежавший на прикроватной тумбочке телефон и увидел, что уже почти полдень. Он также заметил, что утром ему пришло смс-сообщение.
И тебе доброй ночи. Лиза
Боб удивился. Пролистав переписку, он понял, что это ответ на сообщение, отправленное им незадолго до трёх часов ночи.
Добнй нчи. Бов
Следом шло ещё одно сообщение.
Тебе письмо. Кей
Он открыл почту на телефоне. Там висело письмо от Кей Майерс, отправленное час назад. С двумя вложенными файлами. Боб открыл тот, что назывался «Перес 1995». Внутри были фотографии нескольких страниц, исписанных убористым почерком, и он смекнул, что это, должно быть, тот самый полицейский отчёт, который она вчера наотрез отказалась ему отдавать. Поскольку экран телефона был маловат, а раскалывающуюся голову уже нельзя было игнорировать, Боб встал, сварил кофе, открыл вложения на компьютере и развернул снимки на весь экран. Он понятия не имел, что заставило Майерс передумать, но это было неважно. Прихлёбывая обжигающе горячий кофе, он углубился в чтение документа.
Согласно отчёту, убийство произошло на парковке, причём не в Филлипс-Уэст, а в Хоторне — районе, который был как минимум столь же беззаконным, как Нир-Норт. Жертвы сидели в машине и попали под обстрел из проезжавшего автомобиля: Кэндис Перес, мать-одиночка, и двое её детей, Эмилио и Нейтан. Об отце не упоминалось вплоть до последней страницы, где в отчёте отмечалось, что зарегистрированным отцом детей являлся Чак Перес, известный наркоторговец. Но рассматривать это в качестве мотива убийств было трудно, поскольку Чак Перес был застрелен, вероятно, в ходе бандитских разборок, ещё в 1992 году, то есть за три года до этого.
Боб бегло просмотрел отчёт. Там не было ни слова о девочке в инвалидной коляске. Короче говоря, это было не то дело, о котором Томас Гомес рассказывал Майку Лунде. Боб выругался. Так откуда же тогда взялась история о гибели его семьи? Неужели Гомес просто всё выдумал? Очень даже вероятно. По опыту Боба, преступники врали напропалую. Боб открыл второе вложение. Это был список дел об убийствах с несколькими жертвами, уходивший глубже 1990 года — границы, которую он сам установил для первоначального поиска. Он открывал файлы один за другим. Судя по списку, убийства более чем с одной-двумя жертвами случались не чаще раза-двух в год. Он поднёс чашку к губам, но тут рука дёрнулась, и горячий кофе плеснул ему на колени. Он этого едва заметил. Взгляд его намертво приковало к делу 1986 года. Три жертвы. И снова — мать и двое детей. Женщину звали Моника. Но неотрывно смотрел он на фамилию.