Час волка (ЛП), стр. 54
— Язык для описания одиночества довольно скуп, — начала она медленно, словно прощупывая почву. — Но, во-первых, существует экзистенциальное одиночество. Осознание того, что ты заброшен в этот мир и что ты, я и все остальные в конечном счёте одиноки. А во-вторых, есть межличностное одиночество. Чувство неприкаянности, ощущение, что ты один, даже находясь среди друзей. Тебе кажется, будто ты заперт в мыльном пузыре, а остальные невероятно далеки, потому что эмоционально ты совсем в другом месте.
— Расскажи об одиночестве, когда уходят самые важные люди в твоей жизни, — сказал Боб. — Тот, кого ты любишь. И дети.
Словно он нажал на кнопку. Губы её дрогнули, и на глаза тут же навернулись слёзы.
— Боб, пожалуйста, не начинай снова... — голос её осип.
— Я не начинаю снова, — сказал он. — Я говорю не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял свою семью, их застрелили. Мне интересно, могло ли само по себе одиночество подтолкнуть его к желанию отомстить за их смерть.
Она дважды моргнула.
— Продолжай, — сказал Боб.
Она сглотнула. Снова устремила взгляд на стену над его головой.
— Это травма, — сказала она. — Травма, а не одиночество. Травма возникает, когда теряешь человека, с которым рассчитывал провести остаток дней. Когда это было не просто ожиданием, а убеждением. Чем-то, на чём строилась вся жизнь. Чем-то, что было для тебя всем. — Она опустила взгляд и посмотрела ему в глаза. — Травма — это рана. Но приходящее вместе с ней одиночество намертво приковывает тебя к ней. Иногда возникают физические проявления. Часто это невыносимая боль, отдающая от позвоночника в живот. — Она прижала ладонь к животу. — Тебе хочется просто исчезнуть, но тело цепенеет, и ты становишься попросту не в силах принимать душевное тепло от тех, кто рядом.
— Безмолвный, запертый в себе?
— Или яростный. Все реагируют по-разному. Но многих объединяет чувство, что нужно предпринять нечто решительное. Травматическая память циклична. Это означает, что, когда происходит нечто, напоминающее о прежней травме, оно способно пробудить ярость — в данном случае ярость покинутого. Всё, что происходило раньше, происходит вновь. Весь груз прежних переживаний врывается в настоящее. Скорбь, скованная льдом до той поры, взрывается мстительной яростью. Насилие, порождённое травмой, часто принимает крайние формы. Люди исступлённо наносят ножевые удары, глумятся над телом, нередко с элементами садизма.
Боб медленно кивнул.
— Ярость покинутого.
— Это научный термин.
— Спасибо. — Он покрутил пустой стакан в руке. — Элис, а тебе когда-нибудь... — Он замолчал.
— Да? — спросила она.
— Ты когда-нибудь меня боялась?
Элис склонила голову набок.
— Нет. Но как психолог я знаю, что люди обычно переоценивают свою способность предсказывать реакцию близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я сейчас и совершаю. Учитывая твоё порой агрессивное поведение, встречаться с тобой здесь наедине, вот так, среди нахлынувших воспоминаний — совершенно не по правилам.
Боб криво усмехнулся.
— То есть тебе следовало бы бояться, но ты не боишься?
Она кивнула.
— Наверное, я больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне... — Теперь настал её черёд замолчать.
— Да?
— Тебе становится лучше, Боб?
— Лучше? О, несомненно. — Боб улыбнулся, понимая, что если сожмёт стакан хоть немного сильнее, тот просто лопнет. — Самое страшное позади. Я смирился с тем, что жизнь продолжается. Я помню твои слова о том, что рациональный разум забывает ненужные ему вещи. Это правда. Я чувствую, как с каждым днём всё меньше думаю и о тебе, и о Фрэнки. Вот увидишь, всё станет ещё лучше, когда я избавлюсь от дома. Будет так, словно ничего этого, — он указал на фотографии на холодильнике, — никогда не было. Тебе так не кажется? — Он улыбался через силу, с таким напряжением, что свело уголки рта, а сквозь слёзы её лицо расплылось и потеряло очертания. Казалось, кожа пылает. — Но всё же есть часть моего мозга — нерациональная и не слишком умная, которая не способна забывать, даже зная, что должна.
Элис кивнула.
— Возможно, нам и не нужно забывать, Боб. Может, дело скорее в том, чтобы бережно хранить хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И... двигаться дальше. — Её заминка была мимолётной, но Боб знал Элис как песню, выученную наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы короткой она ни была, что-то значила. И вдруг до него дошло, в чём дело.
— Двигаться дальше? — спросил он. И внутренне приготовился, ожидая неизбежного. Потому что, разумеется, он заметил это сразу, как только пришёл: она выглядела в точности так же, как тогда.
Элис обхватила пальцами чашку и опустила взгляд.
— Да, я... — Она, казалось, собиралась с силами, затем подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза Бобу. — Я беременна.
Боб всё кивал и кивал — его голова ходила вверх-вниз, точь-в-точь как фигурка собачки на полке под задним стеклом в машине его родителей.
— Поздравляю, — выдавил он сдавленным, хриплым голосом.
— Спасибо, — тихо ответила она.
— Нет, правда, — сказал он. — Я... рад за тебя.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Конечно, — сказала она.
Они посмотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она ответила осторожной улыбкой.
— Боялась мне об этом говорить? — спросил он.
— Немного, — ответила она. — Так всё в порядке?
— Да, всё в порядке. — Он задумался. Так оно и было на самом деле. Более чем в порядке. Это принесло... да, облегчение. Элис снова была беременна, и каким-то странным образом ему показалось, будто на его совести стало одной жизнью меньше. Прежде он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь отдаляла её от него ещё сильнее.
— Девочка или мальчик? — спросил он.
— В понедельник идём на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.
— Здорово, — сказал Боб, всё продолжая кивать. Ещё немного — и голова, пожалуй, просто отвалилась бы.
— Спасибо за разговор, Элис. Спасибо за... да вообще за всё. Я, пожалуй, пойду.
Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в стылую осеннюю ночь, шаг его словно стал легче. Но затем словно маятник качнулся в груди, полоснув по самому сердцу, и на мгновение он застыл у машины, скорчившись от боли. Затем маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски весёлую песню Motörhead «On Parole» [40], выкрутив громкость на максимум и подпевая сквозь катящиеся по щекам слёзы.
Глава 39
Рыба, октябрь 2016 года
Бетти Джексон заперла дверь билетной кассы и уже направлялась к выключателям, чтобы погасить вывеску «Риальто», когда киномеханик Мел спустился по крутой лестнице из аппаратной.
— В зале до сих пор сидит какой-то парень, — сказал он, крепко держась за перила. Мел был всего на пару лет моложе неё и недавно перенёс операцию по замене тазобедренного сустава.
— Вот как, — сказала Бетти. — Разве ты не крикнул ему, что мы закрываемся?
— Да, но, по-моему, он спит.
Они вместе зашли в зал.
Она поняла, что это тот темнокожий мужчина в красной шляпе. Она бы окликнула его, но не знала его имени и никогда с ним не разговаривала, хотя он приходил сюда почти каждый день и обычно просиживал по нескольку часов. Иногда он оставался единственным зрителем во всём зале. Когда он сидел один, она часто слышала, как он разговаривает по телефону, словно устроил здесь свой офис. Но на этот раз он, похоже, уснул: подбородок уткнулся в грудь, а поля шляпы затеняли лицо.
Бетти пошла по ряду к нему, а киномеханик, который из вежливости предложил было пойти первым, шёл сразу за ней. Мужчина сидел, положив руку на массивное бедро; она накрыла его ладонь своей и осторожно потрясла. Шляпа слетела. Бетти громко вскрикнула и попятилась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко раскрыты, а зрачки полностью закатаны — виднелись лишь белки. Впрочем, испугало её не это — собственный муж Бетти тоже иногда спал с открытыми глазами, запрокинув голову. И не его открытый рот с поблёскивающими на зубах крошечными инкрустированными бриллиантами. Дело было в руке. Она была холодной, словно мрамор.