Час волка (ЛП), стр. 53
Боб посмотрел на сидевшую за соседним столом пару. Их дочь была едва ли старше Фрэнки.
— Поэтому ты выбрал это место для нашей встречи, Майк?
— Вообще-то мне по пути домой, но, возможно. Вероятно.
— И что это место должно мне показать?
— Что на их месте могли быть ты или я. В тот вечер здесь со своей семьёй мог сидеть ты, Боб.
Боб Оз отодвинул пустой стаканчик в сторону и застегнул пальто.
— Я буду у тебя в мастерской завтра в полвторого, Майк. Может быть, этот парень всё-таки появится.
— С чего бы ему это делать, если он знает, что идёт прямиком в засаду?
— Не знаю. Есть такая категория убийц, которых мы называем мотыльками.
— Мотыльками?
— Их словно притягивает расследование совершённого ими убийства. Они появляются на месте преступления или на похоронах. Изо всех сил пытаются подобраться поближе к детективам, ведущим дело. Захаживают в бары возле полицейского участка, где те обычно зависают. Они как мотыльки, которые неудержимо летят на пламя, даже зная, что спалят себе крылья.
— Думаешь, Томас из таких?
— Не знаю. Сегодня утром я разговаривал с кое-кем, кто считает, что иногда мы сами хотим попасться. Возможно, Томас понимает, что игра почти окончена. Возможно, в глубине души он просто хочет покончить с этим.
Сев в машину и проводив взглядом универсал Майка, который выехал на Ист-Лейк-стрит и скрылся в юго-западном направлении, Боб достал телефон и набрал номер. Он почти ожидал услышать сигнал, а затем сообщение автоответчика с требованием прекратить ей звонить. Но вместо этого она сняла трубку уже после второго гудка.
— Привет, Боб.
Глава 37
Опустевшее место, сентябрь 2022 года
Пастор церкви «Миндекиркен» [39] Йон Эрланд встречает меня в вестибюле, соединяющем церковь со служебными помещениями. Когда перед отъездом из Норвегии я позвонил ему и рассказал о книге, которую пишу, он ответил, что на самом деле не был знаком с моим двоюродным братом, а знал только дядю, и что мне стоит поискать другие источники. Но когда он узнал о моём богословском образовании, а я намекнул, что на книгу меня вдохновили именно детские воспоминания о «Миндекиркен», он всё же согласился на встречу. На вид Йону Эрланду лет за семьдесят, и говорит он на том же норвежском диалекте, что и я, — что неудивительно, ведь норвежский «библейский пояс» находится на юге страны, так же, как и в США. Но он использует слова, которые у нас в Норвегии давно вышли из употребления. Он профессионально дружелюбен и открыт — американская открытость, кажется, слегка сгладила традиционную скандинавскую сдержанность. Он показывает мне церковь. «Миндекиркен» в целом осталась такой же, какой я её помню. Большая, но строгая — какой и подобает быть лютеранской церкви. Насколько я вижу, единственное нововведение — это кондиционер. Он предлагает поговорить в его кабинете. По пути туда мы проходим мимо норвежского флага и фотографий короля и королевы, на которых те были запечатлены с явной лестью — совсем ещё молодыми. Вместе с подарками от прежних гостей из Норвегии это придаёт церкви странную музейную атмосферу, одновременно успокаивающую и немного тревожную. В своём кабинете Йон Эрланд рассказывает мне, что встречался с моими родственниками только на церковных службах, которые до сих пор проводятся каждое воскресенье дважды: первая — на норвежском языке в девять часов утра, обычно собирающая от сорока до пятидесяти прихожан, а вторая — на английском в одиннадцать, где пятнадцать-двадцать человек — это максимум, на что приходится рассчитывать. Он добавляет, что мой дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд, о чём я и так знал.
— Что говорят о моём двоюродном брате после случившегося? — спрашиваю я.
— Вы имеете в виду его посмертную репутацию, наследие?
— Я имею в виду, считают ли его героем?
Йон Эрланд приподнимает бровь с явным удивлением.
— С чего бы? Всё это закончилось ужасающей трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем двоюродном брате, — это то, что он был несчастной, заблудшей душой.
— На это можно посмотреть и так... — начинаю я.
— Нет! — говорит Йон Эрланд. — Это истина. А как мы все знаем, истина только одна.
Я смотрю на него.
— Только одна истина, — повторяю я. И в то же мгновение вспоминаю, почему я никогда не смог бы стать священником.
Глава 38
Ярость покинутого, октябрь 2016 года
Уже стемнело, но к тому времени, как Боб подъехал к дому, дождь прекратился. Он нажал на звонок. Услышал шаги за дверью, узнал поступь Элис — знал, какие на ней тапочки, а также то, что на ней непременно будет белый свитер из овечьей шерсти, который она всегда надевала в холодную погоду.
Она открыла дверь. Улыбнулась. И ему показалось, что она всё та же красавица Элис: волосы собраны в пучок, выбившиеся медово-русые пряди касаются уголков рта, хотя морщинки вокруг глаз теперь обозначились резче.
— Входи, — сказала она.
— Спасибо, — сказал он, стараясь не думать о том, как странно слышать приглашение войти в собственный дом. — И спасибо, что согласилась встретиться.
Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не думать о том, не сняла ли она с этого самого крючка куртку Стэна прямо перед тем, как он позвонил в дверь.
Она прошла на кухню, он двинулся следом. Боб отметил про себя, что к ней вернулись прежние формы: округлились бёдра и грудь, на костях появилось чуть больше плоти — всё это говорило о том, что дела у неё идут на лад. Сразу после гибели Фрэнки она резко похудела, а затем так же быстро набрала вес, превратившись в какую-то раздутую тень самой себя. А потом снова сбросила его. Казалось, она перебрала весь репертуар расстройств пищевого поведения, знакомых ей по пациентам. Или, может быть, дело было в таблетках.
Они сели на свои привычные места друг напротив друга. Элис обхватила пальцами большую чайную чашку. Сколько раз он видел, как она делает это, грея руки и слегка сутуля плечи? Он заметил, что фотография Фрэнки на холодильнике всё ещё висит. А рядом — снимок, где они втроём: Фрэнки, Боб и Элис.
— Будешь что-нибудь пить?
— Воды, — сказал он и поднялся. Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и произнёс, не оборачиваясь:
— Прости, что вёл себя как идиот. Я хочу как можно скорее подписать те бумаги, чтобы ты стала официальной владелицей дома, а не просто здесь жила.
— Что? — спросила она, словно шум бегущей воды заглушил его слова.
Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив неё.
— При одном условии.
Она настороженно посмотрела на него.
— Каком?
— Что мы снизим выкупную цену.
— Снизим? Ты хотел сказать — поднимем?
— Нет, именно снизим. Ты не потянешь ипотеку, если мы оставим текущую оценку.
— Но...
— Если со временем Стэн-Супермен захочет войти в долю, тогда, конечно, сможешь доплатить мне разницу.
Боб посмотрел на её недоверчивое лицо и одним долгим глотком осушил стакан. Опустив его на стол, он понял, что она поверила. Глаза её блестели. Лёгкая дрожь пробежала между лопатками, словно она порывалась накрыть его руку своей.
— И я хочу попросить тебя ещё кое о чём, — сказал он.
— О чём же?
— Объясни мне, что такое одиночество.
— Одиночество?
— В научных терминах.
— Тебе одиноко?
— Я прошу тебя объяснить само понятие, а не говорить обо мне.
— Хорошо. — Она скрестила руки на груди, глубоко и спокойно вздохнула и устремила взгляд куда-то чуть выше его головы — так она всегда делала, когда сосредотачивалась. Он ждал. Ждал так же, как когда-то ждал её у квартиры перед их первыми, забавно-старомодными свиданиями. Ждал возле её работы, когда они стали парой. Ждал под дверью ванной, когда они начали жить вместе и она собиралась на вечеринку. Ждал возле родильной палаты, когда родилась Фрэнки. Ожидание Элис ассоциировалось у него со счастьем, потому что он ждал чего-то хорошего. Но ждать больше не придётся. Теперь он это знал. Ждать больше было нечего.