Час волка (ЛП), стр. 48

Кей снова потеряла из виду силуэт беглеца, но услышала треск — глухой звук удара о доски, словно кто-то с разбегу повис на заборе. Вылетев из-за угла, она увидела штакетник, огораживающий чей-то участок, и мельком заметила пару рук, соскользнувших на ту сторону. Она подстроила шаг и прыгнула. Уцепилась за верхний край кончиками пальцев и попыталась подтянуться, но сорвалась и рухнула вниз. Поднимаясь на ноги, она услышала ещё один треск чуть поодаль. Другой забор. Ругань. Должно быть, этот оказался повыше. Подбежал Олав Хансон с перекошенным лицом.

— Он не сможет перебраться через следующий забор, — сказала Кей. — Если перелезем через этот, он наш! Подсади меня.

— Проще мне его взять, — сказал Хансон. Он убрал пистолет обратно в наплечную кобуру, примерился к забору всеми своими шестью футами и четырьмя дюймами роста, ухватился за верхний край и попытался подпрыгнуть. Он едва оторвался от земли. Со стоном боли он повалился на доски.

— Чёртово колено, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. В его голосе звучало такое отчаяние, что на мгновение Кей почти стало его жаль. Она заметила хлипкий ящик из-под фруктов у стены дома, вытряхнула из него цветочные горшки, а затем поставила его длинной стороной вверх вплотную к забору.

— Я сам! — сказал Хансон. Он оттолкнул Кей и встал на ящик. Тот приподнял его настолько высоко, что Кей поняла: он видит, что творится на той стороне. Внезапно ящик затрещал и покачнулся.

— Держи его! — крикнул Хансон Кей, доставая пистолет.

— Ладно, только перелезай уже, живей!

— Держи крепче! У него пистолет!

Когда Кей наклонилась и навалилась всем телом на ящик, она услышала, как Хансон сделал три быстрых выстрела подряд.

— Не стреляйте! — раздался голос с другой стороны. — Ради Бога, не стреляйте!

Кей отступила от ящика и пнула его. Он повалился, увлекая за собой Хансона.

— Какого чёрта? — прорычал он, растянувшись на земле.

Кей подняла упавший ящик и взобралась на него. За забором оказался тесный закрытый дворик, со всех сторон зажатый стенами и оградами. Она ухватилась за край, перемахнула через доски и приземлилась на четвереньки, словно кошка. Достала пистолет, дважды крикнула «Полиция!», а затем направилась к дрожащему мужчине, который лежал, скрючившись у деревянного забора, прямо под граффити «Чёрных волков». Обеими руками он закрывал голову.

— Полиция! — повторила Кей, держа его на мушке. — Руки! Покажи руки! Живо!

Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но голову всё ещё испуганно вжимал в плечи.

— Покажи лицо! — Кей остановилась в шести футах от мужчины — достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить в случае нападения, и достаточно близко, чтобы не промахнуться.

Мужчина поднял глаза. По его щекам катились слёзы.

— Пожалуйста! — всхлипнул он. — Смилуйтесь, и Господь смилуется над вами!

Кей уставилась на него. Она узнала его мгновенно, хотя видела это лицо только на экране телевизора и на фотографиях. Она тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в полицейской машине. На звонок ответили сразу же:

— Форчун.

— Это Майерс. Вы всё ещё контролируете ситуацию в кинотеатре?

— Да.

— Хорошо. Никого не выпускайте, слышите меня?

— Вы его не поймали?

— Да поймали, — перевела она дух. — Только это не он.

— Не Гомес?

— Нет, это... — Она снова посмотрела на его лицо. Белый мужчина лет пятидесяти, с мальчишеским вихром, в больших очках и каком-то блестящем костюме. Не то чтобы она часто смотрела передачи телепроповедников, но это лицо было известно почти так же хорошо, как лицо Джима Баккера [36]. — Кое-кто другой. Мы скоро вернёмся.

Она присела на корточки перед мужчиной.

— Я найду оружие, если обыщу тебя?

Мужчина покачал головой.

— Я тебе верю, — сказала она. — Но неподчинение приказам полиции во время облавы в связи с нелегальным фильмом — это уголовно наказуемое деяние, ты ведь в курсе? Или нет, пастор?

Кадык мужчины заходил ходуном, он казался смертельно напуганным. Но стоило ему открыть рот, как слова полились из него рекой.

— Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, вложил в наши сердца силу и милосердие прощать. Я призван на эту землю, чтобы творить дела Божьи. Подобно Иисусу Христу, Спасителю нашему, я иду к грешникам в те самые места, где они грешат. — Это был тот самый елейный, певучий, почти гипнотический голос, который вызывал у неё такое омерзение по телевизору. — Но мы знаем, что не все вокруг осознают и поймут это. Поэтому я умоляю вас отпустить меня и не упоминать моё имя перед... э-э... прессой, дабы я мог продолжать своё служение во славу Божию. И я помяну вас обоих, благочестивые граждане, в своих молитвах и в беседах с Господом нашим сегодняшним вечером. И Он откроет перед вами врата рая.

— Спасибо, но я неверующая, пастор.

— Н-неверующая? Я понимаю. Тогда как насчёт более осязаемого вклада в вашу работу? У нашей церкви есть средства.

Кей посмотрела на пулевые отверстия в деревянном заборе в нескольких дюймах над местом, где теперь лежал, свернувшись калачиком, пастор.

— Вместо этого я предлагаю взаимовыгодную сделку, — сказала она. — Вы никогда и никому не упоминаете о том, что мы сделали пару выстрелов по беглецу, которого имели все основания считать вооружённым, а мы молчим о том, что застукали вас в кинотеатре для дрочил. Как вам такой вариант?

Телепроповедник подмигнул ей, и она поняла, что его деловой калькулятор в голове уже взвесил это предложение.

— По рукам, — сказал он и протянул правую руку.

Кей поморщилась. Угадав, какие картины пронеслись у неё в голове, он отдёрнул руку и протянул взамен левую. Кей взялась за неё и помогла ему подняться на ноги.

Кей и Олав Хансон стояли перед «Риальто» и смотрели, как проповедник уезжает на такси.

— Он не был вооружён, — сказала Кей.

— Нет? — удивился Хансон. — Он направил что-то в мою сторону, но солнце слепило глаза. В любом случае это были просто предупредительные выстрелы.

Кей подумала о тех пулевых пробоинах в заборе. Но сейчас было не время спорить об этом, у них были дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, Кей застала Форчуна стоящим перед экраном. Увидев её, он убрал указательный палец от наушника.

— Центр видеонаблюдения не зафиксировал Гомеса ни на одной камере после того, как он зашёл внутрь.

— Ладно, — сказала Кей. Она окинула взглядом ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин сидели так, чтобы максимально отдалиться друг от друга, как, по слухам, мужчины автоматически делают у писсуарного жёлоба или за покерным столом. — Все по-прежнему сидят на своих местах?

— Да, — ответил Форчун.

Взгляды мужчин — а там были исключительно мужчины — были прикованы к полу, к стенам, к телефонам или часам. Лишь один встретился с ней глазами: крупный темнокожий мужчина в предпоследнем ряду, в красном котелке, улыбался, словно получал от происходящего удовольствие. Возможно, это был стереотип, но первой её мыслью было: «сутенёр». Она направилась к последнему ряду, где сидел худощавый белый мужчина. На нём было твидовое кепи, и выглядел он как примерный семьянин. «Ещё одно моё расовое предубеждение», — подумала она.

— Простите, сэр, но вы не видели, чтобы кто-то входил прямо перед нами? Я имею в виду, максимум минут за пять до нашего появления?

— Нет, — ответил он. — Никого.

— Если бы кто-то вошёл, вы бы заметили, верно? — Она кивнула в сторону двери, ведущей в фойе.

— Всё верно, — сказал мужчина. Он казался скорее любопытствующим, нежели действительно встревоженным, словно всё ещё оставался зрителем — кем он, собственно, и был. Кей задалась вопросом, что заставляет мужчин вот так собираться — и в то же время не собираться вместе.

— Что там? — спросила она, указав на бумажный пакет на сиденье рядом с ним.

— У моей дочери сегодня день рождения. — Мужчина улыбнулся, приподнимая пакет. Кей узнала логотип магазина игрушек — маленький мальчик в шляпе в форме гриба. — Она хочет платье принцессы от «Марлин», которое делает тебя невидимой для взрослых.