Час волка (ЛП), стр. 47

Офицер Форчун вёл машину и слушал женский голос в наушнике, который в режиме реального времени докладывал ему, где программа распознавания лиц в последний раз зафиксировала Гомеса. Он знал, что она также может переключаться на отдельные камеры наблюдения, чтобы отслеживать направление движения Гомеса, пока тот остаётся в кадре.

— Спасибо, мы на месте, — сказал Форчун, с визгом тормозя у обочины рядом с исходящей паром тележкой с колбасками и опешившим продавцом. Форчун повернулся к двум детективам на заднем сиденье и увидел, что оба уже достали табельное оружие.

— Камера только что зафиксировала, как он вошёл вот в это здание, но мы... э-э, может, нам стоит подождать спецназ?

— Нет, — в один голос ответили детективы, распахивая двери и выскакивая наружу.

Когда Бетти Джексон, кассирша в «Риальто», увидела двух человек с пистолетами и удостоверениями MPD, приближающихся к её кассе, у неё возникло чувство дежавю. Она была единственной сотрудницей, работавшей в кинотеатре ещё с далёких семидесятых годов, когда король порнографии Миннеаполиса Феррис Александр прибрал к рукам захудалый «Риальто» и начал крутить там порнофильмы. У заведения не было лицензии на показ порно, но полиция устраивала облавы только тогда, когда этого требовал городской совет, поскольку многие их собственные сотрудники и сами были там завсегдатаями. Порноимперия Ферриса Александра в конце концов рухнула, и сам он сел за уклонение от уплаты налогов, но «Риальто» сумел выжить и без него, вопреки тому, что специализирующиеся на порнографии кинотеатры по всей стране закрывались, так как рынок постепенно захватили домашнее видео и интернет. «Риальто» не приносил много денег, но этого хватало, чтобы держаться на плаву. И больше не существовало подходящих законов, которые власти могли бы использовать для закрытия кинотеатров, как в семидесятые. Максимум, что они могли сделать, — это потребовать, чтобы кинотеатры располагавались за пределами определённых зон города, свободных от порнографии. В «Риальто» показывали в основном шведскую, датскую и немецкую порнографию шестидесятых и семидесятых годов, преимущественно классику и немного андеграунда. То, чего не найдёшь в интернете. Но ничего экстремального: никаких животных, несовершеннолетних, дефекации, никакого жёсткого БДСМ. Простой, незамысловатый секс. В основном для всё той же аудитории белых мужчин за шестьдесят — вероятно, семейных людей, которые не хотели смотреть порно в интернете дома. Или просто одиноких мужчин, которые не находили женщину своей мечты среди лощёной порнографии в сети. Здесь они всё ещё могли увидеть скандинавских девушек с волосами на лобке и без силикона, какими помнили девушек своей молодости. Смесь похабщины тех дней, когда порнография ещё не стала легальным бизнесом, и невинности тех времён, когда ещё сохранялась хоть капля стыдливости.

Так что это был во всех отношениях респектабельный кинотеатр для взрослых, хотя из-за своего географического положения он находился в серой зоне: половина здания стояла в пределах установленной городским советом зоны, свободной от порнографии, а другая половина — за её пределами. Часть со зрительным залом, к сожалению, находилась внутри. Но Бетти быстро поняла, что этот визит никак не связан с нарушением правил. Она заметила лёгкую неуверенность в глазах офицеров, когда те осознали, в какое именно заведение собираются войти.

— Извините, — произнесла темнокожая женщина-полицейский, пока Бетти пыталась вспомнить, когда в последний раз слышала, чтобы кто-то из MPD начинал фразу так вежливо, — этот человек только что входил сюда?

Женщина опустила пистолет. Она подняла мобильный телефон перед окошком кассы.

Бетти посмотрела на фотографию на экране. Обычно она не разглядывала посетителей — им это не нравилось. Вместо этого она сосредоточивалась на руках, просовывавших деньги в маленькое окошко. Только если руки казались детскими, а не взрослыми, она поднимала глаза и решала, развернуть ли пришедшего или попросить показать документы. Но человек на фотографии сделал нечто почти неслыханное: он заговорил с ней. Сказал, что ей стоит попробовать польские колбаски, которые продаются прямо на улице. Будто хотел, чтобы она посмотрела на него. И поскольку Бетти на своём семьдесят восьмом году жизни уже не подозревала мужчин в попытках приударить за ней, она тогда взглянула на него. Это был тот самый мужчина, которого она теперь видела на экране телефона, протянутого женщиной-полицейским. Никаких сомнений.

— Он внутри, — сказала она, кивнув на дверь, ведущую в сам зал. Это была распашная дверь без ручек с обеих сторон. Не в целях пожарной безопасности, а потому что распашную дверь можно открыть ногой или плечом, чтобы не прикасаться к ручке, которой, как можно было с полным основанием подозревать, только что касалась рука, только что трогавшая нечто такое, с чем не хотелось иметь абсолютно никакого контакта, даже опосредованного.

— Выключите фильм и включите там свет, — сказал полицейский.

— Без ордера на обыск я не могу... — Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. Позади той теперь стояли трое полицейских в форме, и все с оружием наготове. Бетти нажала на кнопку интеркома перед собой — ещё одного пережитка семидесятых — и сказала со вздохом, словно это было обыденным, хотя и прискорбным событием:

— Мел, останови фильм и включи свет. Тут полиция.

Кей толкнула дверь в зрительный зал ногой, продолжая держать пистолет обеими руками. На записях камер наблюдения не было видно, чтобы Гомес нёс что-то в руках, но это не означало, что он не вооружён. Стоя в дальнем левом углу зала, она успела заметить бледную волосатую парочку, яростно совокупляющуюся на экране, прежде чем переключить внимание на одиночные силуэты мужчин, рассеянные среди сотни с лишним по большей части пустых кресел перед ней.

— Полиция! — крикнула она во весь голос. — Всем оставаться на своих местах!

В этот самый момент фильм начал замедляться, шлепки и стоны наслаждения стали глуше и ниже, словно участники процесса внезапно потеряли к нему интерес. Странно, но никакой реакции от зрителей не последовало. Не было ни ропота недовольства, ни криков разочарования или злости. Но в темноте тех двух секунд, что прошли между выключением проектора и включением верхнего света, она заметила движение. Справа от экрана в зал скользнул прямоугольник света. Открылась дверь. Над ней горело зелёное табло «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД». Затем дверь закрылась.

Кей среагировала мгновенно. Она побежала вниз по ступеням, а Хансон устремился прямо за ней. Пробежав между первым рядом и экраном мимо мужчины, который всё ещё пытался застегнуть штаны, она распахнула дверь аварийного выхода и вывалилась на дневной свет.

Она мельком увидела исчезающую за углом дома спину. Бросилась в погоню. За угол, в переулок, за другой угол — и снова мелькнула та же спина. Бежала. Бежала так же, как когда-то в переулках вокруг их старого дома в Энглвуде. Убегая от остальных детей. Бегая в школу и обратно. Бежала так же, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать лет и её отец ворвался в дом, чтобы украсть их деньги, но она оказалась быстрее: вытащила мамины сбережения из-под кровати, выпрыгнула в окно и припустила бегом, а отец бросился за ней. Она бежала изо всех сил, но всё равно чувствовала, как он, подобно какому-то ковыляющему зомби, нагоняет её. И когда они добежали до вольера для собак за домом Дженкинсов, он был уже вплотную. Она чувствовала, как его пальцы хватают её за подошвы обуви, когда она перемахивала через сетчатый забор, который, к счастью, был всего шесть футов высотой, иначе у неё ничего бы не вышло, ведь при сильных ногах руки у неё были тонкими и слабыми. Но она справилась, и стоило ей приземлиться на другой стороне, как из конуры с лаем и рычанием выскочил пёс, похожий на помесь питбуля и овчарки. Он бросился на незваного гостя, оскалив зубы. Не на неё — она часто заглядывала к нему по дороге из школы и подкармливала остатками из своего ланч-бокса, — а на забор и стоявшего за ним мужчину, угрожавшего ей. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай собаки она услышала поток ругательств, которые попыталась стереть из памяти, потому что, хоть она и знала, что он полубезумен от ломки, и ненавидела его, эти слова жгли её кожу, как кислота, и их невозможно было смыть. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны забора, а между ними — чужая собака. Она плакала. Слышала, как он сменил тон и принялся умолять о деньгах, а когда и это не помогло, сдался и заплакал сам. В доме Дженкинсов зажёгся свет, и отец повернулся и убежал. Странно, но позже, оглядываясь на своё детство, она не могла вспомнить случая, когда чувствовала бы себя ближе к отцу, чем в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.