Час волка (ЛП), стр. 45

Боб говорил о Фрэнки и об их семье из трёх человек, не срываясь на рыдания. Зато Лиза то и дело украдкой смахивала слезу.

— Назвать её Фрэнки предложила Элис. Это имя означает «свободный человек». Она хотела, чтобы перед дочерью были открыты все двери.

Лиза кивнула.

— По той же причине я назвала сына Йоханом.

— Йоханом?

— Это то, что называют «именем с высоким доходом». Ребёнок от этого не становится умнее, но это даёт ему преимущество, когда после колледжа он устраивается на высокооплачиваемую работу.

— Значит, Йохан собирается в колледж?

Она пожала плечами.

— Как думаешь, ради чего я вкалываю по двенадцать часов в смену?

— А если он не захочет?

— Тогда ему не придётся. Смысл ведь в том, чтобы держать для них открытыми как можно больше дверей, верно? Так что же произошло после гибели Фрэнки?

Боб рассказал о депрессии, о вспышках гнева, о расставании и о своём нынешнем положении отстранённого от службы детектива. И наконец, на середине третьей чашки кофе, заговорил о своей строго неофициальной охоте на Томаса Гомеса. К этому времени пришли ещё два посетителя. Один тихо читал газету в углу, а второй, судя по всему, делал с них наброски, то и дело поднимая взгляд от своего блокнота.

— То есть у тебя вообще нет о нём никаких личных данных? — спросила Лиза.

— Нет, — сказал Боб. — Но мы знаем историю о том, как убили его семью, и у нас есть эти снимки с разных камер видеонаблюдения.

Боб повернул экран ноутбука, чтобы ей было видно. К его облегчению, если не сказать удивлению, никто, очевидно, и не подумал заблокировать ему доступ к базам данных MPD.

— На сколько лет выглядит этот парень, по-твоему? — спросил он.

— Хм, — сказала она. — Лет тридцать два? Во всяком случае, не больше сорока.

— Согласен, — сказал Боб. — Допустим, самое раннее — дети у него появились в пятнадцать-шестнадцать лет. Я просмотрел базу данных по всем убийствам с 1990 года как в Миннеаполисе, так и в Сент-Поле, и за эти двадцать шесть лет было всего четыре случая, когда двух детей и женщину застрелили в ходе бандитских разборок. Но имя Гомеса не упоминается ни в одном из газетных отчётов. В трёх случаях фигурировали темнокожие семьи, и только в одном — латиноамериканская. Их убили в Четвёртом участке, но здесь указано, что их фамилия была Перес и они были испанцами.

— Думаешь, это они?

— Вполне возможно. Для нелегального иммигранта нет ничего удивительного в том, чтобы назваться Пересом и заявить, что он испанец. По крайней мере, это гарантировало, что их не депортируют обратно через границу прямо в лапы картеля, от которого они бежали.

— И неужели нет больше никаких подробностей этих убийств?

— Ничего. Смерти представителей меньшинств в Четвёртом участке всегда слабее освещались в прессе, к тому же это было в 1995 году — самом кошмарном по числу убийств.

— Я тогда ещё толком и не родилась, детка.

Боб набрал номер на телефоне и прижал трубку к уху.

— Именно в тот год город начали называть Мердерополисом [35]. — Он жестом показал, что на том конце ответили. — Привет, Кари, как дела в отделе по борьбе с мошенничеством? Слушай, не могла бы ты проверить кое-что для меня? Массовое убийство в 1995 году. Семья Перес. Мне нужен отчёт. И имя с адресом отца.

Боб слышал, что Кари на другом конце провода ничего не записывает, как обычно делала.

— Кари?

— Прости, но я не могу тебе помочь, Боб. — Её голос звучал виновато.

— В каком смысле?

— Уокер приказал мне ничего для тебя не делать, пока ты отстранён. Думаю, всё из-за той истории на телевидении — ролика на YouTube. Даже шеф полиции в ярости — они считают, что ты опозорил всё управление. Мне очень жаль, Боб.

— Я понимаю. Прости, если подставил и тебя, Кари.

— Меня?

— Конкретно тебя, Кари. Хорошего дня.

— Тебе тоже, Боб.

Боб повесил трубку, набрал другой номер, и ему ответили сразу же.

— Боб...

— Привет, Кей. Слушай, кажется, я кое-что нашёл.

— Боб, ты послушай...

— Дело об убийстве. Перес. 1995 год. Ты можешь прислать мне отчёт и...

— Уокер дал всем чёткий приказ не...

— Да к чёрту Уокера. Мне нужен только...

— Я сейчас повешу трубку, Боб.

— Кей!

В трубке раздались короткие гудки.

— Больше не получается клеить женщин? — спросила Лиза.

— Это уже давно так, — сказал Боб. Он упёрся локтями в стойку и с силой потёр голову. — Извини.

Боб направился в мужской туалет. Хотя весь писсуарный желоб был в его полном распоряжении, он всё равно зашёл в единственную кабинку и запер дверь. Это была его личная странность: если он не был твёрдо уверен в полном уединении во время мочеиспускания, он мог просто простоять столбом, тужась и напрягая мочевой пузырь. Закончив дела и застегнув ширинку, он ещё немного постоял, разглядывая задвижку на двери, и только потом вышел, вымыл руки и ополоснул лицо водой. Вернувшись к своему барному стулу у стойки, он увидел, что Лиза налила ему ещё чашку кофе.

— Лиза? — тихо произнёс он, так что она машинально сделала шаг ближе.

— Да?

— То, о чём мы говорили — насчёт открытых дверей... Когда ты заходишь в кабинку туалета, где есть другие люди, разве ты не запираешь дверь автоматически?

Она непонимающе посмотрела на него.

— И уж тем более если ты собираешься бежать через вентиляционную шахту, — сказал он. — Гомес не запер дверь той кабинки. Разве это не странно? Ведь никому не хочется, чтобы его застукали с поличным, верно?

— Может быть.

— «Может быть» запираешь дверь?

— Может быть, ты как раз хочешь, чтобы тебя застукали с поличным. Если идёшь на преступление.

— Неужели кто-то этого хочет?

— Быть пойманным с поличным? О да. — Лиза облокотилась о стойку и положила подбородок на ладони. — У меня когда-то вошло в привычку подворовывать мелочь из отцовского бумажника. Мне было так стыдно, что я стала красть всё более крупные суммы, просто чтобы он наконец заметил.

— И он заметил?

— Не знаю. Может, он наказал меня тем, что сделал вид, будто ничего не знает. Решил, пусть меня терзает собственная совесть.

— И это сработало?

— Очевидно, да. Я перестала красть.

Боб откашлялся и медленно кивнул.

— Мысль о том, что мы хотя бы потенциально способны остановиться, вселяет надежду. Нальёшь мне виски?

— Нет.

— Нет?

— Нет, ты получишь ещё кофе. И что же именно ты надеешься перестать делать?

— Ничего.

— Да ладно тебе, Боб. Как ты сам сказал, это часть моей работы.

— Какая именно?

— Слушать. Делать вид, что понимаю. Так что ты надеешься перестать делать?

Боб улыбнулся и посмотрел в свою чашку. Сделал глубокий вдох.

— Элис. Я устраиваю ей сущий ад. Документы на развод, раздел имущества, этот её новый мужик — всё подряд. Хотя и знаю, что самому же больнее всего, что моё презрение к себе только растёт, когда я становлюсь ещё хуже, чем есть на самом деле. Иногда я думаю, не напрашиваюсь ли я на жалость. Словно хочу, чтобы она видела, как тот человек, которым я когда-то был, разваливается на куски у неё на глазах. Я мразь, и меня грызёт совесть, но остановиться, как ты, у меня никак не получается. Скорее наоборот — я превратился в грёбаного сталкера.

— А ты спрашивал себя, почему ты её преследуешь?

— Вообще-то, мне кажется, я преследую не её, а скорее те места, где когда-то был счастлив. Где мы жили с ней и Фрэнки. Где я забирал её с работы. Я преследую воспоминания. Знаешь, как те люди, которые делают чучела из своих питомцев, чтобы воссоздать то, что ушло из их жизни.

— Разве люди делают чучела из домашних питомцев?

— О да. Даже такой убийца, как Томас Гомес, хочет вернуть своего кота. Невероятно, правда?

Лиза обслужила двух вошедших посетителей, заказавших пиво.

Боб наблюдал за ней. Приветливые, профессиональные манеры, быстрые, уверенные движения. Сноровка, которая, он был уверен, приносила ей радость, — удовольствие от хорошо выполненной работы. Удовольствие. «Я преследую воспоминания». Внезапно в его голове вспыхнула догадка — такая же ясная, как ответ на дисплее Radica 20Q.