Час волка (ЛП), стр. 44

Ты сидел здесь на стуле потому, что у тебя был «Узи» — автоматическая машина для убийства, которую ты купил совершенно легально в одном из западных штатов; оружие, которым никто никогда не пользовался, чтобы защитить свою семью от грабителя или свою девушку от насильника, или чтобы добыть свежей оленины к обеденному столу. Конечно, как твердят оружейные лоббисты, убивает не оружие, а люди, которые его держат. Они думают, достаточно просто следить, чтобы оно не попадало в руки плохим парням. Если бы это предположение было верным, то получалось бы, что почти все плохие парни в мире живут в Соединённых Штатах, на долю которых приходится девяносто процентов всех молодых жертв преступлений с использованием огнестрельного оружия среди двадцати двух богатейших стран мира. Что такое свобода? Иметь право владеть оружием, созданным для убийства людей, только потому, что у парня рядом с тобой оно тоже есть? Или это возможность не иметь оружия, будучи твёрдо уверенным, что у парня рядом с тобой его тоже нет? Я видел, как страх побеждает здравый смысл, как при твоём социально-экономическом положении, твоём образовании и твоих плохих генах ты был лишь первым механическим звеном в создании оружия, которое уже выстрелило к тому моменту, как попало к тебе в руки. И то, как ты — подчинённый законам психологии и экономики точно так же, как детали оружия подчинены законам физики, — нажал на спуск, было лишь одним звеном в неостановимой цепи реакций. Но всё начинается с тебя. С центра, с точки, в которой камень впервые касается воды. И круги расходятся по тихой тёмной воде. Продавец оружия. Оружейный активист. Те, кто стоял за спиной убийцы. Власти. Исполнительная власть. Круги расходятся всё шире. И шире.

Я вылил воду из стакана. Рыбка забилась, заплескалась на верстаке и раздулась. Защитный механизм. Не для того, чтобы напугать размерами, а чтобы её было труднее проглотить.

Закончив дела, я ушёл, повернул ключ в навесном замке, прошёл через большую общую мастерскую, вышел за дверь и углубился в лес, окружавший невысокий одноэтажный дом. Мы сняли его за бесценок, часто зависали здесь и изучали работы друг друга. Детям тут безумно нравилось — и лес, и все эти странные экспонаты внутри. По вечерам мы устраивали вечеринки, всей нашей компанией. Разговаривали о будущем, о том, как добьёмся успеха, как завоюем весь мир. Однажды мы с Моникой провели здесь ночь. Думаю, именно в ту ночь мы и зачали нашего мальчика. Но Моника говорила, что ей никогда ещё не было так страшно, потому что я сказал ей, что это волчьи края. И теперь, как я читал, они вернулись. Волки пришли, художники ушли, и остался только я.

Узкая тропинка вела вниз к главному шоссе, где была припаркована машина. Идти было около мили, но я не хотел, чтобы кто-то видел или слышал, как я прихожу и ухожу. Так что сегодня мы с Моникой собирались спать прямо здесь, под открытым небом, совсем как тогда.

Я тихо забрался в спальный мешок, уложенный на подстилку из сосновых веток под деревом, и посмотрел на звёздное небо. Искал её. Искал то, что было начертано мерцающими буквами и символами — то, чего не разглядеть над городом.

Глава 32

Пароль, октябрь 2016 года

Веки Боба дрогнули. Его разбудил свет. Он исходил от будильника-светильника, который он когда-то подарил Элис на день рождения. Мягкий свет загорался в то время, на которое был заведён будильник, а затем постепенно становился ярче, подобно рассвету. В этом и заключалась задумка. Он забрал его с собой после появления Стэна, когда Элис сказала, что он может взять абсолютно всё, что захочет. Боб, наверное, надеялся, что её заденет пропажа подарка, но она, казалось, только испытала облегчение: ей никогда не требовалось нежное пробуждение.

Радио включилось само. Боб дремал, слушая, как ведущий рассказывает, что опросы общественного мнения всё ещё пророчат Хиллари Клинтон избрание первой в истории страны женщиной-президентом через несколько недель. Затем последовало интервью со специалистом по выборам, который предостерегал от «эффекта Брэдли» — ситуации, когда опрашиваемые по телефону люди не решаются признаться, что не собираются голосовать за политически корректного кандидата, как это произошло в своё время с темнокожим кандидатом в губернаторы Брэдли, или как сейчас — с кандидатом-женщиной. До самого конца передачи об охоте на Томаса Гомеса так и не упомянули; выпуск завершился сообщением о том, что билеты на конференцию НРА на стадионе «Ю-Эс Банк Стэдиум» были распроданы быстрее, чем на любой домашний матч «Викингов».

Боб поднялся. Ему было холодно, а голова раскалывалась от вчерашней выпивки, но после тёплого душа он почувствовал себя бодрее. Он открыл шкафчик над раковиной, посмотрел на розовый контейнер для таблеток, достал тюбик зубной пасты и закрыл дверцу. Не переставая чистить зубы, он приготовил кофе, включил ноутбук и обнаружил, что интернет не работает. Немного подумав, он позвонил Майку Лунде. По голосу таксидермиста было слышно, что тот занят.

— С интернетом у меня всё в порядке, да, но мне нужно сегодня закончить этого лабрадора, так что я закрыл мастерскую, чтобы побыть одному и полностью сосредоточиться на работе. И никакого Томаса Гомеса я сегодня сюда тоже не пущу. Как насчёт завтра?

Боб повесил трубку. Хотя он гораздо больше любил кофе в «Морсайт», там не было вайфая, как в «Старбаксе».

Доехав на автобусе до Саутдейла, он купил в торговом центре батарейки, забрал свою «Вольво» вместе с выписанным штрафом за парковку и поехал в Динкитаун.

— Сюда не приходят с ноутбуками, — сказала Лиза, когда он сел на один из барных стульев и положил компьютер на стойку в баре «У Берни».

— Извини, но я не нашёл другого места, где предлагали бы сочетание приличного кофе и вайфая, — сказал Боб.

— Насколько я знаю, ты наш кофе даже не пробовал, — сказала Лиза. — И с чего ты взял, что у нас есть вайфай?

— Это же самый центр студенческого района. Ты хочешь сказать, что у вас нет вайфая?

— Для клиентов — нет.

— Вижу, я тут один, так что это останется между нами. Сколько ты хочешь за пароль для персонала?

— То есть ты думаешь, что нас можно купить?

— Возможно, не за деньги, но, думаю, ты не откажешься от взятки, если предложить правильную цену.

— И какова же цена?

— Правда.

— Правда?

Боб достал прибор из внутреннего кармана пальто и положил перед ней.

— Radica 20Q, — сказал он прежде, чем она успела спросить. — Умеет читать мысли.

— Понятно. А если я предпочитаю держать свои мысли при себе?

— Я думаю не столько о твоих мыслях, сколько о мыслях твоего сына. Ему она точно понравится.

Лиза удивлённо приподняла бровь.

— С чего ты так уверен?

— Все смышлёные дети тянутся к умным вещам.

Она взяла шар и скептически его осмотрела.

— Ну, должна заметить, выглядит он так, будто им частенько пользовались.

— Он принадлежал моей дочери.

— У тебя есть дочь?

— Была. Фрэнки. Она погибла. Она была бы рада, если бы её любимая игрушка принесла радость другому ребёнку. Она была такой.

У Лизы слегка приоткрылся рот. На мгновение её взгляд застыл. И Боб увидел, как переменилось её лицо, её поза, то, как она держала руки, — всё в ней стало другим. Разумеется, он и раньше наблюдал подобную реакцию в тех редких случаях, когда говорил кому-то, что потерял дочь: собеседник всегда пытался подобрать подходящие слова. Но никогда ещё это не выглядело так. Словно эти слова задели какую-то струну в душе Лизы Хуммельс, словно распахнули дверь к человеку, с которым Боб ещё не был знаком. Она стала — за неимением лучшего слова, подумал Боб, — прекрасной. И голос её дрогнул, когда после нескольких секунд молчания она отчётливо произнесла:

— Hillary Clinton for Prison. [34]

— Прости?

— Пароль. Не моя идея. Надеюсь, ты пьёшь чёрный кофе.