Час волка (ЛП), стр. 43
Был ли такой список у Томаса Гомеса?
Сколько в нём было имён?
Кто окажется следующим?
Звуки сирены приближались. Охота на лис снаружи была в самом разгаре. Он представил, как Томас Гомес ковыляет куда-то, где сможет залечь на дно. Человек, движимый горем, гибелью семьи, ненавистью к обществу, в котором пятнадцатилетние подростки могут покупать оружие и стрелять в девочку, сидящую в инвалидном кресле. Он подумал о том, что Кей говорила про пистолет под подушкой её матери. Великий уравнитель. Свобода. И он снова вернулся к той же бесполезной мысли: если бы они с Элис и Фрэнки уехали за границу, на север, статистический риск гибели Фрэнки составил бы лишь малую долю от того трёхзначного числа детей, которые ежегодно гибнут от несчастных случаев с огнестрельным оружием.
Злило ли это его? Разумеется. У него голова закипала от одной только мысли об этом. Но была ли в нём ненависть — такая же, какую явно питал Томас Гомес?
Он не знал. Знал лишь то, что внезапно возник другой вопрос:
Насколько твёрдо он сам полон решимости положить конец крестовому походу Томаса Гомеса?
На экране телевизора лиса мчалась через поле в лес. О чём она думала? Куда направлялась? Был ли у неё план?
Боб опустил взгляд на Radica 20Q. Она была безжизненной, безмолвной: батарейки сели.
Олав Хансон лежал в постели, уставившись в потолок.
Слушал храп жены, лежавшей рядом. Прислушивался к телефону, словно тот мог зазвонить, хотя сам же его выключил. Сделал это, когда аппарат зазвонил в третий раз после его возвращения из «Трэк-Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Несложно догадаться, что все они были от Дай-Мэна. Тот, должно быть, увидел новости и понял, что Лобо всё ещё на свободе. Олав не ответил на звонки. Что он мог сказать? Что ему почти удалось пришить Лобо? Что он предпримет ещё одну попытку при первой же возможности? Дай-Мэн редко давал людям второй шанс, а третьего не давал никогда. Иными словами, к следующему разговору с Дай-Мэном Лобо лучше бы уже не было среди живых.
Олав уже проваливался в сон, когда до него донёсся какой-то шум. Гостиная примыкала к спальне, и шорох, похоже, шёл оттуда. Мягкий, маслянистый щелчок. Он мгновенно понял, что это: барабан револьвера встал на место. Он знал это, потому что сам держал револьвер, а этот звук ни с чем нельзя было спутать. Олав нащупал оружие под подушкой, выскользнул из постели и тихо подошёл к двери спальни.
Прислушался.
Тишина.
Он заглянул в замочную скважину. У него было два варианта. Осторожно и бесшумно приоткрыть дверь и посмотреть, что будет. Или выбить её ногой, ворваться внутрь и действовать по обстановке. Он сглотнул. Попытался унять пульс. И выбрал первый вариант.
Дверь плавно приоткрылась, и он заглянул в комнату.
Никого.
Но он узнал этот запах. И в свете уличного фонаря увидел струйку дыма, поднимавшуюся из-за спинки развёрнутого от него кресла.
— Шон? — тихо спросил он.
Из-за кресла показалась голова и посмотрела на него. Всклокоченные волосы, широкая ухмылка, зажатая в губах толстая самокрутка.
— Да, отец?
Это его «отец». Сын вечно умудрялся произносить это так, словно издевался.
— Я не слышал, как ты пришёл домой, — сказал Олав, пряча оружие за спину и одновременно прикрывая дверь спальни.
— Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты меня слышал, потому что собирался украсть вот это. — Шон помахал револьвером. Он наверняка знал, что Олав держит его в ящике письменного стола. — Как думаешь, отец, сколько я смогу за него выручить там, в Филлипсе?
— Говори тише, Шон, она спит. Что тебе нужно?
— Чего я хочу сейчас или чего я хочу на самом деле?
— Шон...
— Чего я хочу на самом деле — так это накуриться так, чтобы просто исчезнуть. Чего я хочу на самом деле — это быть твоей полной противоположностью. И чего я хочу на самом деле — чтобы ты вышвырнул вон ту суку из того, что когда-то было моим домом. Но то, чего я хочу сейчас... — Он глубоко, с бульканьем затянулся самокруткой, задержал дым на три долгие секунды и лишь затем выпустил его. — ...это продать тебе этот револьвер за сто долларов наличными. Прямо мне в руку.
У Олава Хансона никогда не было причин жалеть о своём появлении на свет — в любом случае он мало что мог с этим поделать. Но вот о чём он время от времени задумывался, так это о том, что вполне мог бы не допустить рождения парня, который сейчас сидел в этом кресле.
Моё дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube в своём телефоне. Видео было прикреплено к новости об убийстве Коди Карлстада. Женщина-репортёр канала KSTP заходила в бар, расположенный — если я правильно понял изученную карту — прямо напротив туалета, где я только что был, по другую сторону надземного перехода. Она объясняла ведущему в студии, что полиция не подпускает их ближе к месту проведения операции по задержанию подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар вошёл человек с удостоверением MPD. Затем она повернулась к мужчине в приметном пальто почти жёлто-охристого цвета и спросила его, что происходит, приподняв его удостоверение и прочитав вслух: «...детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что у него берут интервью. Он говорил о том, как его бросили и отстранили от службы, как он беспробудно пьёт и спит со всеми подряд, и в конце спросил: «А как насчёт тебя, детка?»
Я выключил телефон. Понаблюдал за рыбкой, плавающей в круглом аквариуме на верстаке передо мной. Затем я перевёл взгляд на тебя. Ты сидел голым на металлическом стуле. Твоя грудь, горло и лоб были стянуты ремнями. Руки были привязаны к подлокотникам, а ноги — к ножкам стула. Ты сидел так уже три недели, и твоя кожа и волосы покрылись белым слоем инея. За ремнём на груди я едва мог разглядеть татуировку в виде «Узи», обведённого сердечком. Именно из этого оружия ты стрелял в «McDeath». Другие пули убили Монику и Сэма, но именно пули из твоего «Узи» отняли Анну на шестом году её жизни. Когда я заманил тебя сюда, ты даже не узнал меня — ведь прошло столько лет. Да и тот вечер в «McDeath», вероятно, запомнился тебе куда меньше, чем мне. Я показал тебе здесь всё, показал то, за чем ты пришёл, предложил кофе, и только когда дурман в кофе рассеялся и ты очнулся привязанным к этому стулу, я раскрыл тебе, кто я такой. И какие у меня на тебя планы. Говорят, у психопатов порог боли и страха выше, чем у обычных людей. Возможно, это и правда, ведь только когда я натянул резиновые перчатки, надел защитные наушники и достал замораживающий спрей и нож, в твоих глазах наконец появился страх. Вот тогда-то ты и захотел поговорить, объяснить мне, что всё это было случайностью. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, который вёл это дело — высокий блондин по прозвищу Молочник, — был на содержании у Дай-Мэна и представил всё так, будто это дело рук другой банды. Это была лишь шитая белыми нитками ложь отчаявшегося человека, и я вонзил иглу тебе в ухо, скорее всего, проткнув барабанную перепонку, и сказал, что если продолжишь врать, следующим на очереди будет второе. Ты клялся, что это не ложь, что Дай-Мэн и Молочник угрожали убить тебя, если ты заговоришь с полицией. Я проткнул тебе и второе ухо, но ты продолжал твердить одно и то же, снова и снова, словно это признание было твоим спасательным кругом. Я поверил тебе. Высокий блондин. Это мог быть только детектив Олав Хансон — тот самый, что утешал меня после того, как принял мои показания, и обещал найти тех, кто убил мою семью. Я спросил, где Дай-Мэн, и, когда ты ответил, спросил, не шутишь ли ты. Я знал, что это за место, но ты сказал, что это чистая правда, что он обожает подобные вещи и подсел на них так же прочно, как его клиенты на крэк. Я думал об этом, когда принялся резать тебя под мышками. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Лишь когда я надрезал тебе горло, ты больше не смог сдерживаться. Но начав кричать, ты умолкал лишь в те короткие промежутки времени, когда терял сознание. В последние минуты своей жизни ты только всхлипывал. Тихие всхлипы того, кто знает: уже слишком поздно, он уже мертвец.