Час волка (ЛП), стр. 41
— Коди Карлстад, застреленный сегодня вечером, был ярым сторонником права на хранение и ношение оружия. С точки зрения НРА, они борются за принцип свободы. И в их глазах этот принцип перевешивает знание о том, что такое оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы соучастием в убийстве.
— То есть ты считаешь...
— Да, я считаю, что Томас Гомес ввёл смертную казнь и сам назначил себя судьёй, присяжными и палачом.
Майк кивнул, но промолчал.
Боб подошёл к кофейнику, налил себе ещё чашку, снова сел и молча наблюдал за работой Майка. Глядя в глаза собаки, он понял, что Майк наконец нашёл ту самую пару, которую искал. И Бобу пришла в голову мысль: а не бросить ли службу в полиции и не выучиться на таксидермиста? Делать чучела из того, за что больше всего хотелось удержаться в этой жизни. Из того, что он любил.
— Майк?
— Да?
— У тебя когда-нибудь были проблемы с женщинами?
— Нет.
— Вообще никогда?
— Нет. Точнее, да. Летом, когда мне было двадцать два.
— То есть у тебя их было немного?
— Наверное, нет.
— И сколько же?
— Две.
— Две?
— Мы с женой начали встречаться, когда нам было по пятнадцать. А в двадцать два я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в MCAD [33], изучали скульптуру. Я был застенчивым, но очень решительным, поэтому расстался со своей будущей женой прежде чем пригласить ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали парой, и следующие два месяца я постигал разницу между влюблённостью и любовью. Думаю, она тоже это поняла, так что наше расставание обошлось без драм. И, к счастью, женщина, которой суждено было стать моей женой, согласилась принять меня обратно.
— И это все твои неприятности с женщинами за всю жизнь?
— И при этом всего лишь вторая моя женщина.
Они рассмеялись.
— А у твоей жены ты единственный, надо полагать?
— Нет, — ответил Майк. — У неё был ещё один. По крайней мере, из тех, о ком мне известно. Ей было лет двадцать пять, кажется. Норвежский писатель, с которым она познакомилась, когда он приезжал в публичную библиотеку Хосмера — ну, знаешь, ту старую крошечную в Паудерхорне. Она влюбилась в него без памяти и говорит, что всё дело в том, как он читал им на норвежском, — мол, в нас живёт эта скрытая тоска по родному языку предков.
— Она сама тебе рассказала или ты как-то узнал?
— Сама рассказала.
— И как ты отреагировал?
— Записался на курсы норвежского.
Боб расхохотался, а Майк театрально поднял руку и продекламировал.
— Воданн-сто-деттиль-по-сеттерен-ида?
— Что это значит?
— «Как сегодня дела на ферме?»
— И это сработало?
— О да. Вообще, думаю, своим первенцем мы обязаны именно этой фразе. Хотя, подозреваю, она решила, что это означает нечто совершенно иное.
Они оба рассмеялись.
— Как бы то ни было, ты за неё боролся, Майк.
Лунде пожал плечами.
— Боролся, да. Со временем мы оба поняли, как нам повезло: мы попали в яблочко с первой попытки. И что просто созданы друг для друга.
— Ты счастливый человек.
— Ещё бы. А как у тебя?
— У меня?
— Когда мужчина спрашивает другого о проблемах с женщинами, обычно это значит, что у него самого с ними не всё ладно.
— И о каких же проблемах, по-твоему, идёт речь?
— Ну, откуда мне знать, — ответил Майк, расчёсывая и подравнивая ножницами шерсть на хвосте собаки. — Но, возможно, это как-то связано с тем одиночеством, что застыло в твоих глазах. Как её зовут?
Боб опустил голову. Похоже, зря он так быстро протрезвел.
— Элис, — сказал он.
— И что случилось?
— Та же история, что и у тебя. Она встретила другого.
— И от этого тебе так одиноко?
Боб поднялся и подошёл к белому зайцу, который выглядел так, словно застыл прямо в прыжке. Он осторожно погладил мех.
— До встречи с ней я понятия не имел, что такое одиночество. Или просто прятался от него за другими женщинами. Она раскрыла меня, как створки раковины, и я обнаружил, что внутри сидит совсем другой Боб — чуткий, нежный парень, способный любить, плакать, просить о помощи... ну, и всё в таком духе.
— И всё в таком духе, — с лёгкой улыбкой повторил Майк, не отрываясь от работы.
Боб прикоснулся двумя пальцами к носу зайца.
— Но когда она ушла, я понял, что она свела на нет моё противоядие от одиночества. Женщины, случайный секс, алкоголь, работа — я пытаюсь этим спасаться, и на короткое время помогает, но я знаю, что долго так не протяну. Я как та раскрытая раковина без замыкающей мышцы. Стою распахнутый, беззащитный, высыхаю изнутри, и с каждым днём от меня разит всё сильнее.
Боб даже удивился, почувствовав, что нос зайца не был ни холодным, ни влажным — настолько правдоподобной казалась иллюзия. Вокруг круглых зрачков глаза были карими, чернеющими к краям. Но Боб смотрел на ободок возле самого зрачка, где коричневый цвет светлел, отливая янтарём. Точь-в-точь как глаза Фрэнки.
— Единственное утешение — со временем боль притупляется, — продолжал Боб. — Тебе становится плевать, самоуважение уже не кажется таким уж, мать его, важным. Как и уважение окружающих. Да вообще ничто. Ничто больше не имеет значения.
— Кроме работы?
— Даже она.
— Но судя по тому, что я вижу, ты вкалываешь день и ночь.
— Это просто потому, что я хочу быть тем, кто возьмёт Томаса Гомеса. Я, а не Олав Хансон или кто-то ещё из этих идиотов.
— Не поэтому ли ты никому из них не рассказал про таксидермиста, у которого Томаса Гомеса ждёт готовый заказ? — Майк Лунде не поднимал головы от работы, но на его лице играла та самая едва заметная улыбка. Она напомнила Бобу лицо его отца после инсульта. — Честно говоря, я всё думал: почему ты единственный полицейский, с которым я общался?
— Ну, — вздохнул Боб, — теперь ты знаешь.
— Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого ты тоже будешь откровенен?
— Насчёт другого?
— О причине, по которой вы расстались с Элис.
— Так я же тебе уже сказал. Она встретила другого.
— До этого. О том, из-за чего между вами всё рухнуло.
— И какая же это причина, по-твоему?
— Я не знаю. Но, возможно, в этом и кроется истинная причина твоего одиночества. Впрочем, мы, конечно, можем об этом не говорить.
Боб стоял, сглатывая ком в горле. Смотрел в глаза зайца. Нет, говорить об этом действительно не обязательно. До сих пор ведь это отлично работало, верно? Не говорить об этом? Просто дать ране затянуться и опрокинуть стакан чего покрепче, когда боль становится невыносимой, а мысли не удаётся прогнать. У неё были карие глаза. «Как карамель», — говорила Элис. А ему больше нравился янтарь.
— Мы потеряли дочь, — тихо произнёс Боб. — Фрэнки. Ей было три года.
Лунде прервал работу. Быстро вытер руки друг о друга и опустил их вдоль тела. Взгляд, которым он посмотрел на Боба, был открытым, обнажённым, прямым. Боб не увидел в нём требования продолжить или что-то объяснить. И Майк Лунде тоже ничего не сказал — словно понимал, что никакие слова, добавленные к только что сказанным, не способны придать им большего смысла. Дочь. Потеряли. Три года.
— Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, — заговорил Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.
Боб подбирал слова так же, как делал всегда, когда обстоятельства требовали объяснить случившееся. Это была заученная наизусть формула. Со временем он научился проговаривать её почти без изменений. Иногда, как при даче показаний в полиции, он добавлял детали, сообщал факты — например, что держал пистолет и патроны в свободном доступе в ящике прикроватной тумбочки, потому что в округе незадолго до этого произошли две ночные кражи со взломом. Но ни слова о том, что он чувствовал, ни слова о самой Фрэнки. Это было бы равносильно прорыву плотины. Он знал, что сорвётся. И всё же, стоя здесь и проговаривая заученные фразы, он чувствовал, как внутри нарастает страшное давление.