Час волка (ЛП), стр. 30

К тому моменту, когда Лунде запер за собой дверь магазина, дождь прекратился, но небо по-прежнему куталось в тяжёлые тучи цвета выхлопных газов. Тротуары уже начинали подсыхать. Боб глубоко вдохнул воздух. Вспомнил детство: какими острыми тогда были все ощущения, когда даже самые незначительные детали казались ошеломляющими — как тот неповторимый запах, влажный привкус умытого дождём асфальта. Сейчас он не чувствовал ни запаха, ни вкуса. Боб думал о глазах. О том, что вся проблема всегда в глазах.

Глава 21

«Саутдейл-центр», сентябрь 2022 года

Мы стоим на красный свет в Эдине — технически это уже другой город. Таксист, которого, как я выяснил, зовут Габриэль, говорит, что, по его мнению, мэр Эдины норвежского происхождения. Меня же куда больше тревожит то, что я не узнаю окрестности. Что случилось с моим «Саутдейл-центром»? Габриэль объясняет, что теперь его не видно за новыми зданиями, но он всё ещё на месте, прямо за ними. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Почему вы выбрали именно эту историю? — спрашивает он.

— Я пишу детективы, — отвечаю я.

— Ну а я вожу такси, — говорит он. — Но я же не еду в Нью-Йорк, чтобы кружить там по незнакомым улицам.

Я киваю. Медлю. Но почему бы и нет? Откашливаюсь.

— Герой этой истории — если его можно так назвать — был моим двоюродным братом. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-то рассказал его историю.

— Был? То есть его уже нет в живых?

Я ничего не отвечаю.

— На книгах можно разбогатеть?

Я качаю головой.

— Но на жизнь хватает.

— Рад за вас. Вы всегда хотели этим заниматься — писать детективы?

— Нет. Я учился на священника.

— Серьёзно? Разве это не странно? Чтобы священник писал о жутких убийствах?

— Не так странно, как может показаться. Может быть, вы слышали о Рональде Ноксе? Он был католическим священником. Именно он сформулировал десять заповедей детективного романа.

Габриэль качает головой.

— В духе «не убий»?

Я невольно смеюсь.

— Скорее в духе: убийца должен появиться в самом начале истории, но нам запрещено заглядывать в его мысли.

— И вы следуете этой заповеди?

— Вовсе нет. Я позволяю читателю следить за мыслями убийцы — так, как, по моему мнению, он должен был мыслить в то время. Но ведь я пишу документальный детектив, а не классический роман. Да и заповеди Нокса не стоит воспринимать всерьёз. Пятая заповедь гласит, что в истории не должно быть китайцев. [29]

— И в вашей истории есть китаец?

Я задумываюсь.

— Нет, пожалуй, нет.

Загорается зелёный свет, и Габриэлю приходится сосредоточиться на дороге.

И он оказывается прав: внезапно мы уже на месте.

Я узнаю эти невысокие здания и огромные парковки вокруг них. Когда я приезжал сюда мальчишкой, «Саутдейл-центр» казался мне целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что «Саутдейл» не такой уж и большой торговый центр — если сравнить его, к примеру, с «Уэст-Эдмонтон-Моллом», который по площади превосходит самое маленькое государство в мире. Но когда в 1956 году «Саутдейл» распахнул двери, это положило начало новому типу городской застройки, который вскоре охватил всю страну, а со временем — и весь западный мир. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший «Саутдейл» и ещё полсотни торговых центров, бежал из страны, когда Гитлер аннексировал Австрию в 1938 году. Он прибыл в Нью-Йорк с восемью долларами, не зная английского, но имея диплом архитектора и идею строительства небольших городских центров, где у жителей под рукой было всё необходимое: почта, пекарни, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад, и очевидна ирония в том, что убеждённый социалист и урбанист Грюн оказался — по мнению моего дяди — виновником постепенного разрушения того Миннеаполиса, в котором тот вырос: яркого, живого мегаполиса с процветающей деловой, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, высасывающими жизнь из городов и оставляющими после себя лишь умирающий организм, задыхающийся от выхлопных газов и преступности, страдающий от нехватки общественного транспорта и простого человеческого тепла — скопище холодных замков из камня и стекла, где люди работали в офисах, но откуда бежали со всех ног, стоило рабочему дню закончиться. Помню, как-то раз дядя сказал моему отцу, что торговые центры вроде «Саутдейла» плодят психопатов — бог весть, что он под этим подразумевал. Впрочем, дядю наверняка бы утешило известие о том, что Грюн раскаялся в своих грехах и искупил вину, вернувшись в Австрию, чтобы проектировать пешеходные зоны в центре Вены, а за два года до смерти публично выразил сожаление по поводу того, во что превратились его торговые центры.

Что до меня, я обожаю торговые центры.

Я никому об этом не говорю, но до сих пор испытываю частицу детского восторга, заходя в эти буйствующие красками джунгли, где всё кричит на тебя, все на тебя охотятся, а муравьиные вереницы людей поднимаются на эскалаторах навстречу новым мирам. Это похоже на компьютерную игру. Там, где дядя и отец видели лишь вульгарное потребительство, я чувствую радость от погружения в тёплую какофонию красок и звуков. Я иду сквозь этот Эдем соблазнов и греховных призывов, представляя, какой могла бы быть моя жизнь, владей я той или иной вещью, и смакуя волнительное предвкушение возможного Грехопадения библейских масштабов — даже если в моём кармане нет ни кроны, ни доллара.

Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Шесть женщин в красных футболках с плакатами в руках стоят под деревьями на краю площадки. Я направляюсь к ним. Они объясняют, что это забастовка медсестёр из женской больницы на противоположной стороне улицы. Я указываю на крытую парковку рядом с больницей и спрашиваю, могут ли они рассказать что-нибудь о том, что здесь произошло.

— А что случилось? — спрашивают они.

Я объясняю, но они никогда не слышали об этом инциденте. Шесть лет — долгий срок, говорят они. До пандемии, до Флойда

Я благодарю их и ухожу. Закрываю глаза под солнцезащитными очками и глубоко вдыхаю воздух, надеясь, быть может, вдохнуть воздух своего детства. Открытые окна машины, запах выжженных солнцем полей Миннесоты, дым от отцовской сигары с водительского сиденья. Но прежде всего — аромат свежеиспечённых пончиков из «Саутдейл-центра».

Глава 22

Пустыня, октябрь 2016 года

Ровный свет лежал над пустыней. Огромную пустыню, которую я пересекал в одиночестве. Я не видел других людей в этом однообразном, унылом пейзаже — вообще никаких признаков жизни. Хотя машины, конечно, сойдут за признак жизни. Как и эта парковка. Что, если бы каждого человека на Земле, кроме меня, только что вознёс на небеса какой-нибудь великодушный Иегова? Меня бы это, пожалуй, вполне устроило: более одиноким я бы от этого всё равно не стал. Это была моя первая мысль при пробуждении и последняя перед тем, как уснуть. Мысль о том, что я одинок. Иногда всё было вполне сносно, но порой одиночество и гнёт пустоты становились настолько невыносимыми, что казалось, они меня раздавят. Но я не мог этого допустить — пока ещё нет. Сначала я должен сделать то, что обязан сделать. Это было единственным, что поддерживало во мне жизнь теперь, единственным, ради чего стоило просыпаться по утрам. Ради чего стоило выходить на улицу. Ради чего стоило прикасаться к еде на тарелке передо мной. А что потом, когда с этим будет покончено? Тогда эта вечность закончится. И мы снова будем вместе, моя любимая. И покой. Вечный покой. И я продолжал идти.

Было пасмурно, и в эту осеннюю пору к шести часам вечера — а именно в это время он обычно уходил с работы — уже заметно смеркалось.

Внезапно я кого-то увидел. Она стояла у своей машины с открытым багажником — полная, тяжело дышащая; было видно, что по пути через эту пустыню она опиралась на переполненную тележку, словно на ходунки.