Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 53

— Я знала! — она захлопала в ладоши. — Я знала, что вы вернётесь! Лиза Андреевна сказала, что вы сомневаетесь, а я сказала: «Он вернётся, он доктор Ким!» — она тараторила, раскладывая пирожки на салфетке. — Александр Сергеевич, тут такие новости! Вы не представляете! Города — он совсем выздоровел!

— Города? — я поднял бровь.

— Ну, в смысле — воздух! Вентиляция! Мы проверили все системы, чистенько, ни пылинки. Санэпидстанция три раза приезжала — всё нормально. Дмитрий Борисович новые фильтры поставил, швейцарские, с угольными картриджами. Пациенты перестали жаловаться на странные запахи. И… — она понизила голос, — … бездомных больше не находят. Ну, тех, мутировавших. Морозовские люди всё зачистили. Город тихий. Спокойный. Как раньше.

Я взял пирожок. Горячее тесто обожгло пальцы. Левая рука дрогнула, но удержала. Я поднёс пирожок ко рту. Откусил.

Вишня. Кисло-сладкая, горячая, с плотной кожицей. Сок потёк по подбородку. Тесто было нежным, чуть сладковатым, с лёгкой ноткой ванили. Я жевал медленно, закрыв глаза. Вкус был чистым. Настоящим. Без примеси озона, без металлического привкуса аномальной энергии, без горечи проклятия. Просто вишня. Просто сахар. Просто мука и руки девочки из Воронежа, которая верила в меня, когда я сам в себя не верил.

— Света, — я открыл глаза. — Это лучший пирожок, который ты когда-либо испекла.

Она покраснела до корней волос.

— Правда?

— Правда. Запиши рецепт. И с этого дня пеки их каждый день. Для всего персонала. За счёт клиники.

— Саша, — Лиза положила руку мне на плечо. — Ты действительно решил?

Я доел пирожок, вытер подбородок салфеткой. Посмотрел на папки, разбросанные по палате. На снимки МРТ, приклеенные к стене. На свои руки — правую, живую, и левую, изувеченную, но способную держать скальпель. На свои ноги, бесчувственные, бесполезные, покоящиеся на подножках кресла.

— Да, — сказал я. — Завтра выписывай меня.

Клиника встретила меня гулом коридоров и запахом хлорки. Обычная, знакомая, родная хлорка. Охрана Морозова исчезла. Бетонные блоки с периметра убраны. Стеклянный фасад блестел после мойки. Пациенты в халатах гуляли по аллеям сада, санитары волокли каталки, интерны сновали между палатами с пачками историй болезней.

Я въехал через главный вход. Лиза катила кресло. Лёха шёл рядом, держа в руках коробку с папками, которые я не успел разобрать в реабилитационном центре.

Персонал замирал. Медсёстры оборачивались. Интерны смотрели во все глаза. Шёпот прокатился по коридорам, как волна.

«Ким вернулся…»

«В коляске…»

«Говорят, ему сердце резали…»

«А рука — видели руку?»

Я не обращал внимания. Я смотрел на знакомые стены, на побеленный потолок с трещиной в углу, на двери палат с табличками. Всё было на своих местах. Моя империя, маленькая, захлёбывающаяся приказами, но живая.

Лифт. Второй этаж. Хирургическое отделение. Двери кабинета.

Кабинет главного хирурга. Мой кабинет.

Я въехал. Лиза остановилась у двери, давая мне пройти первым. Лёха поставил коробку на пол и скрылся — умно, незаметно, как и подобало хорошему заместителю.

Кабинет был точно таким, каким я его оставил. Письменный стол у окна, заваленный бумагами. Книжный шкаф с медицинскими справочниками. Рентгеновский негатоскоп на стене. И кожаное кресло. Моё кресло. Тяжёлое, продавленное, с подлокотниками, отполированными до блеска.

Лёха не занял его. Он держал слово.

Я подъехал к столу. Пересел из инвалидного кресла в кожаное. Руки легли на столешницу. Правая — живая, сильная, с выступающими венами. Левая — бледная, шрамированная, с едва заметным тремором, который я пока не мог полностью подавить. Две руки. Два разных инструмента. Один — отточенный, привычный. Другой — сломанный, но учащийся заново.

На столе лежала стопка историй болезни, которые Лёха привёз мне в реабилитационный центр. Я взял верхнюю. История болезни. Девочка, двенадцать лет. Аномальное отхождение левой коронарной артерии. Я открыл папку. Снимки. Протоколы. Анализы.

Мой мозг заработал. Медленно, без аномальных ускорителей, без зелёной сетки координат, без системных подсказок. Но работал. Анатомическая модель строилась в голове — не мгновенно, как раньше, а шаг за шагом. Артерия. Миокард. Клапан. Пути доступа. Точки пережатия. Зоны риска.

Я потянулся к интеркому на столе. Нажал кнопку.

— Лёха, — мой голос был ровным. Хрипловатый, уставший, но ровный. — Зайди.

Дверь открылась мгновенно. Он стоял в коридоре, ожидая вызова. За его спиной маячил Игорь Васильевич, с красным лицом и трясущимися руками. За Игорем — Лиза, со скрещенными на груди руками и видом генерала перед сражением.

— Записывай, — я не поднял головы от папки. — Пациентка Сардарова, двенадцать лет. Диагноз: аномальное отхождение левой коронарной артерии от лёгочного ствола. Показана коронарная реимплантация. Доступ: срединная стернотомия. Позиционирование — лёгкое на боку, если необходимо — искусственное кровообращение. Игорь, ты будешь оперировать. Я — руковожу. Лиза — ассистирует.

Игорь Васильевич открыл рот.

— Саша, ты…

— Скальпель номер двадцать два, — продолжал я, перелистывая страницы. — Разрез по средней линии грудины. Распил грудины — электрическая пила. Вскрытие перикарда — продольный разрез. Ретрактор — Финочетто. Отсепаровка аорты и лёгочной артерии. Канюляция аорты и полых вен для ИК. Гепарин — три миллиграмма на килограмм. Старт перфузии. Охлаждение до тридцати двух градусов. Перемещение устья левой коронарной артерии с лёгочного ствола на аорту. Анастомоз конец-в-сторону, непрерывный шов, пролен семь-ноль. Описание каждого этапа распечатаю к вечеру. Операция — послезавтра, в восемь утра. Вопросы?

Тишина. Лёха смотрел на меня с выражением человека, увидевшего восход солнца после полярной ночи. Игорь Васильевич побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Лиза стояла у двери, и на её лице — я видел краем глаза — была улыбка. Не та, которую она прятала за сарказмом. Другая. Тихая. Счастливая.

— Вопросов нет, — Игорь Васильевич поправил очки. — К восьми буду.

— Лёха, — я перелистнул страницу. — Распечатай протокол. Разошли всем участникам. И принеси мне кофе. Настоящий. Не больничный.

— Есть! — Лёха метнулся к двери, споткнулся о порог, чуть не упал, удержался, вылетел в коридор.

Лиза подошла к столу. Её пальцы коснулись моих — правой руки, лежавшей на папке.

— Добро пожаловать домой, доктор Ким, — сказала она тихо.

Я поднял на неё глаза. Моя железная Лиза. Мой якорь. Моя.

— Я дома, Лиз, — ответил я. И открыл следующую историю болезни.

За окном шёл снег. Обычный, мартовский, мокрый. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, машины гудели на светофорах, голуби клевали крошки на карнизах. Никто не знал, что в кабинете на втором этаже хирургической клиники сидит человек в инвалидной коляске — с седыми висками, со шрамами на груди, с мёртвыми ногами и искалеченной левой рукой — и читает историю болезни двенадцатилетней девочки с пороком сердца.

И планирует операцию, которая спасёт ей жизнь.

Доктор Ким вернулся к работе.

Глава 23

Год — это много. Год — это триста шестьдесят пять дней, каждый из которых можно измерить не календарём, а количеством спасённых жизней, наложенных швов и выпитых чашек отвратительного больничного кофе. Год назад я въехал в клинику на инвалидной коляске, и коридоры замерали от шёпота. Сейчас по этим же коридорам интерны здоровались со мной кивком, не сбавляя шага, — ровно так, как здороваются с человеком, который просто работает рядом. Без ужаса. Без сострадания. Без того самого сочувственного взгляда, от которого хочется вцепиться кому-нибудь в горло. Я стал частью пейзажа. Доктор Ким на коляске. Непременный атрибут операционного блока номер три, как бестеневая лампа или аппарат ИВЛ.

Оперблок номер три был моим. Я перестроил его под себя с такой дотошностью, что Дмитрий Борисович, увидев смету, схватился за сердце и три дня пил корвалол. Но смету подписал. Мэр — тот самый мэр, которому я когда-то зашивал паховую грыжу, пока его глаза заливала чёрная аномальная мгла, — выделил грант, и деньги текли рекой.