Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 52

— Пусть шепчутся, — я протянул правую руку в темноту. Она нашла мою ладонь. — Шёпот — это музыка для тех, кто умеет слушать. А мы, Лиз, научились слышать друг друга сквозь такой грохот, что чужие шёпоты — это колыбельная.

Она рассмеялась сквозь слёзы. Тихо, чтобы не разбудить соседей по палате. И сжала мою руку так, что побелели костяшки.

На тридцатый день моего заточения в реабилитационном центре, когда я наконец научился заезжать в лифт без помощи посторонних и мог самостоятельно пересесть из кресла на кровать без риска сломать себе шею, в палате появился Лёха.

Мой верный, нелепый, вечно потеющий заместитель ворвался в дверь, как стадо бизонов, несущееся к водопою. Он был в пальто, измазанном мокрым снегом, с галстуком, который, как всегда, болтался где-то в районе пупка. Под мышкой он держал картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Коробка была огромной и, судя по тому, как Лёха кренился под её весом, очень тяжёлой.

— Начальник! — выдохнул он, плюхая коробку на стол. Стол жалобно скрипнул. — Я тут принёс. То есть это… ну, в общем, ты должен посмотреть.

— Лёха, — я отложил журнал, который читал. — Если в этой коробке очередные пирожки Светы, я тебя уволю.

— Не, не пирожки. Хотя Света просила передать, что испекла с яблоками. Но это отдельно. Тут… — он развязал бечёвку, открыл коробку и начал доставать содержимое. — Тут твоё хозяйство.

Он выкладывал на стол папки. Толстые, раздутые, с торчащими во все стороны листами. Медицинские карты. Истории болезни. Результаты анализов. Протоколы операций. Каждая папка была промаркирована цветными стикерами — красными, жёлтыми, зелёными. Система цветового кодирования, которую я ввёл в клинике много лет назад.

— Что это? — я подъехал ближе к столу.

— Это твои пациенты, — Лёха вытер пот со лба рукавом пальто. — Все. За последний месяц. Игорь Васильевич ведёт приём, но он… ну, в общем, он не ты.

— Что с Игорем?

— Да ничего! Он работает. Оперирует. Но он… осторожный. Слишком осторожный. Он отказывает в операциях тем, кого ты бы взял. Берёт только простые случаи. Сложные — отправляет в другие клиники. На прошлой неделе привезли мужчину с оскольчатым переломом височной кости. Осколки в полости среднего уха. Игорь посмотрел снимок и сказал: «Транспортируйте в областную». В областной ждали неделю. Мужчина оглох на одно ухо.

Я взял верхнюю папку. Открыл. История болезни. Мужчина, сорок семь лет. Оскольчатый перелом левой височной кости. Обширная гематома. Смещение осколков в барабанную полость. Я просмотрел снимки. Да, сложно. Но операбельно. Я бы сделал это. Я бы зашёл через мастоидальный доступ, аккуратно поднял бы осколки, восстановил бы цепочку слуховых косточек. Три часа работы. Риск — процентов тридцать. Но пациент бы слышал.

Лёха сел на стул, вытянув ноги. Его ботинки оставляли на кафеле мокрые следы от талого снега.

— Саша, — он посмотрел на меня. Без обычной клоунады. Без ёрничанья. Серьёзно, и от этого ещё более нелепо. — Клиника разваливается. Не финансово — там Дмитрий Борисович развернулся, навалил денег, закупил оборудования на три года вперёд. Клиника разваливается изнутри. Интерны ходят как потерянные. Хирурги работают на автопилоте. Нет… руля. Нет того, кто скажет: «Режем вот тут, на два миллиметра левее». Нет тебя.

— Лёха, я инвалид, — я постучал по подлокотнику кресла. — Я не могу стоять за операционным столом. Не могу сам перевернуть пациента. Не могу дойти до мойки. Какой из меня хирург?

— Ты сидел в инвалидном кресле, когда сшивал артерию сиамским близнецам! — Лёха подался вперёд, и его голос сорвался на крик. — Ты лежал на ребёнке со сломанной ногой и одной рукой пережимал сосуд, пока другой шил! Ты на колёсиках доехал до забаррикадированного сектора и разобрал завал! А теперь ты говоришь, что не можешь?

— Тогда у меня была каменная рука, Лёха. И Система в голове, которая стабилизировала тремор и подсвечивала анатомию. А сейчас у меня — вот это, — я поднял левую руку. Бледную, покрытую шрамами, с едва сгибающимися пальцами. — И пустая черепная коробка. Без единого подсказчика.

— Главный инструмент хирурга — это мозги, Саша, — Лёха ткнул пальцем мне в лоб. — Ноги — это фундамент, согласен. Но ты и без фундамента строил здания, которые другие с фундаментом не могли построить. Игорёк — отличный хирург. Руки золотые. Но он — исполнитель. Он может сделать то, что ему скажут. А сказать ему некому. Ты — архитектор. Ты — дирижёр. А дирижёру ноги не нужны. Ему нужна палочка и уши.

Я смотрел на него. Мой нелепый, вечно потеющий, вечно жующий заместитель. Который когда-то ворвался в лабораторию с дефибриллятором и спас мне жизнь. Который плакал над операционным столом, пока я шил артерию маленькой девочки. Который сейчас сидел передо мной и говорил мне правду, которую я отказывался слышать.

— Взял бы ты пары, — буркнул я, открывая следующую папку.

— Какие пары? — не понял Лёха.

— Пациентов. Которых Игорь отправил в другие клиники. Подними их истории. Я хочу посмотреть. Все. До единого.

Лёха расцвел. Его лицо, и без того красное от мороза и волнения, стало пунцовым, как помидор. Он бросился к коробке и начал доставать папки одну за другой, выкладывая их на стол, на кровать, на подоконник.

— Вот! Вот этот — рак поджелудочной, четвёртая стадия, все отказались. А этот — аневризма мозжечка, неудобное расположение. А вот — девочка, двенадцать лет, врождённый порок сердца, сложная архитектура…

Я брал каждую папку. Открывал. Читал. Мой мозг, лишённый аномальных усилителей, работал медленнее, чем раньше. Но он работал. Он всё ещё был хирургическим мозгом. Натренированным на анализ, на трёхмерное моделирование, на поиск нестандартных решений. Я видел анатомию в каждой строчке протокола. Видел разрезы, которые нужно было сделать. Видел пути, которыми можно было добраться до труднодоступных очагов.

— Эта девочка, — я поднял папку с историей болезни двенадцатилетней пациентки. — Почему её не прооперировали?

— Игорь сказал, что риск слишком высокий. Аномальное отхождение левой коронарной артерии от лёгочного ствола. Шунтирование показано, но он считает, что не справится с реконструкцией устья.

— Ерунда, — я захлопнул папку. — Берём. Я буду руководить. Игорь — оперировать. Лиза — ассистировать.

Лёха замер с очередной папкой в руках.

— Ты серьёзно? Ты вернёшься?

— Я подумаю, — ответил я. Но мы оба знали, что я уже решил.

Утром следующего дня Лиза приехала раньше обычного. Она нашла меня за столом, заваленным папками. Я не спал всю ночь. Кофе в термосе закончился к трём, и я пил воду из-под крана, запивая ею сухари, которые стащил с сестринского поста. Мой мозг работал на пределе, выстраивая операционные планы для каждого пациента.

— Ты что тут устроил? — Лиза оглядела палату, похожую на кабинет следователя после налёта. Папки на кровати, на полу, на тумбочке. Снимки МРТ, приклеенные скотчем к стене. Записки, нацарапанные на салфетках.

— Готовлюсь к возвращению, — ответил я, не отрываясь от очередной истории болезни.

Лиза подошла, встала за моей спиной. Её руки легли мне на плечи.

— Ты уверен? — спросила она тихо.

— Нет. Но я нужен.

Она помолчала. Потом наклонилась и поцеловала меня в макушку.

— Я знала, что ты это скажешь. Света будет рада.

— При чём тут Света?

— Она каждый день спрашивает меня: «Лиза Андреевна, когда доктор Ким вернётся? Я ему пирожков напекла». У нас уже морозильник забит. Штук сорок, не меньше.

В этот момент дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая голова. Света. Она держала в руках огромный термос и бумажный пакет, из которого шёл тёплый, одуряюще вкусный запах вишни и сдобы. Её глаза сияли, будто она услышала каждое слово нашего разговора.

— Можно? — пропищала она.

— Заходи, — Лиза вздохнула.

Света ворвалась, как майский ветер. Термос водрузила на тумбочку, пакет развернула с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. Пирожки. С вишней. Горячие, румяные, с треснувшей корочкой, из которой сочился багровый сок.