Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 50

— Саша! Александр Сергеевич! Живой! — Дмитрий Борисович бросился ко мне, чуть не споткнувшись о порог, и начал трясти мою правую руку свободной ладонью. Букет при этом угодил мне прямо в лицо, осыпав грудь лепестками. — Я молился за тебя! Каждый день! Свечи ставил!

— Дмитрий Борисович, — я брезгливо выпутался из цветочных объятий. — Поставьте бутылку. И розы. В реанимации вообще-то стерильная зона. Астматики задохнутся.

— Ой, прости-прости! — главврач засуетился, водрузил букет в кувшин с водой для ингаляций, а бутылку благоговейно пристроил на тумбочке. — Саша, я… я даже не знаю, как тебя благодарить. Ты спас клинику! Ты спас меня! Когда этот морфон с чёрными глазами чуть не придушил меня на техническом этаже, я думал, мне конец. А ты… ты его остановил. И мэра прооперировал!

— Мэр жив? — я приподнял бровь.

— Жив-жив! И, представляешь, — Дмитрий Борисович понизил голос до заговорщицкого шёпота, наклоняясь ко мне, — он совершенно ничего не помнит! Никакой чёрной ауры, никаких вибраций. Просто проснулся и потребовал, чтобы ему принесли его любимый йогурт и газету. Я слышал, как он по телефону ругался с женой. Абсолютно нормальный, здоровый мздоимец.

Я усмехнулся. Сердце Города заснуло. Ретранслятор отключился.

— Саша, — Дмитрий Борисович снова схватил меня за руку, его глаза заблестели. — Я тут подумал… ну, в смысле, мы с советом директоров обсудили… Твоя операция на сиамских близнецах, эта реконструкция лица Богданову, и вот теперь мэр… Ты — бриллиант. Наш главный актив. Я хочу, чтобы ты вернулся. Полностью. Как главный хирург.

— Дмитрий, — я покачал головой. — Я инвалид. У меня парализованы ноги. Левая рука едва двигается. Я не могу стоять за операционным столом.

— Ерунда! — главврач отмахнулся, как от назойливой мухи. — Мы закажем тебе самое современное кресло. С гидравликой! Будешь сидеть, руководить процессом. Игорёк будет твоими руками, Лиза — твоими глазами. Мы закупим новейший аппарат МРТ, ту швейцарскую биокерамику — сколько угодно! Бюджет не ограничен. Мэр подписал распоряжение о гранте на восстановление клиники. Сумма с шестью нолями, Саша!

Он смотрел на меня с таким собачьим обожанием, что мне стало не по себе. Дмитрий Борисович всегда боялся тех, кто умнее его. Раньше он боялся меня из-за моего характера. Теперь он боялся меня из-за того, что я видел его в момент абсолютной слабости, видел его содранную маску и трусливую суть. И теперь он готов был задобрить меня чем угодно.

— Неограниченный бюджет? — я протёр глаза. — И полный контроль над операционным блоком?

— Абсолютный! — он аж подпрыгнул. — Ты царь и бог в хирургии. Я только подписываю бумаги.

— Хорошо, — я кивнул. — Принимаю капитуляцию, Дмитрий. Только распорядись, чтобы мне принесли нормальный кофе. И убери отсюда эти розы. Я не покойник.

— Сию секунду! — главврач метнулся к двери, но остановился, повернулся и низко, по-восточному, поклонился. — Спасибо, Саша.

Он исчез. Я откинулся в кресле. Больница выживет. Мои интерны будут учиться. Лёха не спьётся. Света будет носить свои пирожки. Всё вернулось на круги своя. Без аномалий, без проклятий. Обычная медицина. Моя стихия.

Я закрыл глаза, наслаждаясь покоем, но продлилось это недолго.

— Ах ты мерзкий старикашка! — раздался от двери томный, вибрирующий голос. — Прятать от меня такое шампанское!

Я открыл глаза. Анастасия.

Она стояла на пороге палаты, опершись плечом о косяк. На ней был тот же лёгкий шёлковый халат, расстёгнутый на одну пуговицу больше, чем позволяла этика, распущенные рыжие волосы падали на плечи. Она смотрела на бутылку «Кристала» с откровенным голодом, а потом перевела взгляд на меня.

Но что-то в ней изменилось. Раньше, когда она появлялась в моей палате, воздух вокруг неё, казалось, звенел от напряжения. Её невроз, её извращённая сексуальность, её маниакальная одержимость «сломленными богами» — всё это подпитывалось аномальным фоном. Пылью в вентиляции. Шёпотом Сердца Города. Без этого фона она выглядела… жалко.

Её поза была театральной. Её взгляд — искусственным. Она играла роль соблазнительницы-психопатки, но пьеса уже сошла со сцены.

— Анастасия, — я вздохнул. — Вам полагается постельный режим. И большие седативные.

— О, брось, Саша, — она отделилась от косяка и медленно, покачивая бёдрами, поплыла ко мне. — Я слышала, ты вернулся с того света. Разрезал себе грудь, вытащил какую-то дрянь. Какой акт самоотречения. Какая жертва. — Она наклонилась ко мне, её духи, тяжёлые и приторные, ударили в нос. — Ты теперь ещё более сломлен, чем прежде. Эти шрамы… эта седина… эта инвалидная коляска. Ты идеален.

Она протянула руку, пытаясь провести пальцем по моему шраму на груди.

Я перехватил её запястье. Не левой, обсидиановой кувалдой, которой больше не было. А правой, живой, человеческой рукой. Хватка была слабой, но Анастасия замерла.

— Сядьте, Анастасия, — сказал я ровным, ледяным тоном. Тоном главврача, от которого интерны писаются в штаны.

Она моргнула, сбитая с толку моим равнодушием, но послушно опустилась на стул, который только что занимал Морозов.

— Что за грубость, доктор? — она надула губы. — Я пришла поддержать тебя.

— Вы пришли проверить, остался ли я вашей жертвой, — я отпустил её руку. — Но я больше не ваша фетиш-игрушка, Анастасия. И больше не ваш пациент.

Я потянулся к тумбочке, взял бланк назначений и ручку.

— Что ты делаешь? — в её голосе мелькнула первая, пока ещё слабая нотка тревоги.

— Выписываю вам направление, — я быстро заполнил графы. Печатные буквы, чёткий врачебный почерк. — Государственное бюджетное учреждение здравоохранения. Клиническая психиатрическая больница имени Владимира Бехтерева. Отделение пограничных состояний.

— Ты шутишь, — она усмехнулась, но усмешка вышла натянутой.

— Я никогда не шучу с психиатрией, Анастасия. У вас тяжёлая форма эротомании на фоне истерического расстройства личности. Ранее это подпитывалось внешними токсическими факторами, которые… — я замолчал, подбирая слова, — … которые больше не действуют. Сейчас вы находитесь в стадии декомпенсации. Без профильного лечения ваша мания перейдёт в стадию агрессии.

— Ты не посмеешь! — она вскочила, глаза метнули молнии. — Я не сумасшедшая! Я просто… я люблю тебя, Саша! Твою боль! Твою силу!

— Вы любите власть над слабым, Анастасия, — я протянул ей направление. — А я больше не слаб. Идите. Собирайте вещи. Скорая приедет через час.

Она смотрела на бумажку, как на смертный приговор. Её идеально накрашенные губы дрожали.

— Но… туда нельзя с телефонами, — прошептала она. — И там закрывают двери…

— Именно для этого, — я кивнул. — Это для вашей же безопасности. И для безопасности моего персонала, которого вы уже достали своими фокусами.

Анастасия постояла ещё секунду. Потом схватила направление, скомкала его в кулаке и, резко развернувшись, вылетела из палаты. Шёлковый халат метнулся за ней, как крылья рассерженной бабочки.

Я проводил её взглядом. Никакого сожаления. Никакой жалости. Хирург не жалеет раковую клетку, которую удаляет из здорового организма. Моя клиника очистилась от последнего аномального рудимента.

Я подъехал к окну. Колёса кресла мерно постукивали по кафелю. За стеклом шумел город. Машины гудели на светофорах, где-то вдалеке выла полицейская сирена, по тротуару спешили люди, укрытые зонтами от начинающегося мелкого дождя. Обычный, серый, живой город.

Я прислушался к себе. Раньше, стоя у окна, я слышал его. Гул подземных труб. Шёпот кабелей. Бульканье заражённой канализации. Аритмию мегаполиса. Тук. Тук.

Сейчас была тишина.

Город больше не шептал. Под асфальтом не билось чудовищное, аномальное сердце. Не было ни Системы, ни проклятия, ни обсидиановой руки, ни «тик-так». Был только обычный мегаполис, больной своими обычными, человеческими болезнями. И я, Александр Ким — стареющий, седой, парализованный ниже пояса хирург — был здесь, чтобы его лечить.

Дверь за спиной тихо скрипнула.