Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 49

— Лиз, — я накрыл её руку своей правой ладонью. Моя левая, изувеченная и слабая, лежала на подлокотнике, не в силах даже сжаться в кулак. — Я должен был это сделать. Для города. Для отца. И для нас с тобой.

— Ты сделал это для своего проклятого эго, — её голос дрожал. — Ты просто не умеешь проигрывать. Ты не мог позволить, чтобы какая-то там аномалия победила тебя. А я… я два дня сидела здесь, слушала этот проклятый писк кардиомонитора и думала, что если ты не откроешь глаза, я вырву эти провода из стены и лягу рядом с тобой.

— Лиза…

— Нет, дай мне сказать. — Она подняла голову. Слёз не было. Она смотрела на меня с какой-то яростной, первобытной решимостью. — Я люблю тебя, Саша. Не как коллега, не как медсестра, не как друг, который таскает за тобой инвалидное кресло. Я люблю тебя. Всегда любила. С тех пор, как ты в первый день ординатуры наорал на меня за неправильно поданный скальпель. И если ты ещё раз полезешь в такую авантюру без меня, я тебя отравлю. Медленно. Клофелином. Чтобы ты даже моргнуть не мог, пока я не разрешу.

Воздух в палате стал густым и тяжёлым. Я смотрел на эту женщину, которая прошла со мной через проклятия, мутантов, подземные бомжи и аномальные детонации. Которая зашивала мне шею на грязном полу лаборатории. Которая держала дефибриллятор, когда меня душил собственный клон. И которая сейчас стояла передо мной на коленях, признаваясь в любви так, как признаются в объявлении войны.

Я поднял правую руку. Медленно, опасаясь спугнуть это мгновение, коснулся её щеки. Кожа была шершавой от усталости. Я провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую пыль.

— Ты — единственное, что удерживало меня от падения в бездну, Лиз, — сказал я тихо. — Каждый раз, когда я хотел всё бросить. Когда Система жрала мой мозг. Когда я резал себя, чтобы спасти других. Я делал это, потому что знал: ты рядом. Ты мой якорь. Не подземный, не аномальный. Просто якорь.

Она закрыла глаза, прижимаясь щекой к моей ладони.

— Ты калека, Ким, — прошептала она с кривой усмешкой. — Уродливый, седой, с мёртвыми ногами и рукой, похожей на обглоданную кость.

— Зато живой калека, — я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, губы ещё не слушались как следует, но это была моя улыбка. — И, кажется, я только что понял, ради чего стоит жить.

Она потянулась ко мне. Её губы коснулись моих. Сухие, потрескавшиеся, солёные от пота и слёз. Но это был самый настоящий, самый человеческий поцелуй в моей жизни. Без привкуса адреналина и крови. Без страха, что завтра мы умрём. Просто мужчина и женщина в больничной палате, наконец-то нашедшие друг друга сквозь завалы собственных страхов и комплексов.

Мы просидели так, наверное, минут десять. Я перебирал её спутанные волосы, а она тихо лежала головой у меня на груди, прислушиваясь к ровному, спокойному стуку моего сердца.

Тишину нарушил деликатный стук в дверь. Лиза резко отстранилась, вытирая лицо рукавом халата, мгновенно возвращаясь в образ несокрушимой старшей медсестры.

— Войдите, — скомандовала она, поправляя волосы.

Дверь открылась. На пороге стоял Игорь Андреевич Морозов.

Государственная машина не знает выходных, но она умеет маскироваться. Куратор выглядел безупречно. Свежий костюм-тройка, идеально выбритое лицо, туго завязанный галстук. От него пахло дорогим одеколоном и канцелярскими чернилами. Он вошёл в палату мягким, пружинистым шагом хищника, вернувшегося в свою клетку.

— Доброе утро, Александр Сергеевич, — голос Морозова был ровным, лишённым какой-либо интонации. — Рад видеть вас в сознании. Позвольте присесть?

Он не дождался ответа и опустился на стул у окна, закинув ногу на ногу.

— Что там снаружи, Морозов? — я откинулся в кресле. — Город ещё стоит?

— Стоит, — Морозов достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил её мне на колени. — Газеты сегодня утром вышли с прекрасными заголовками. «Техногенная авария на старых очистных сооружениях». «Взрыв бытового газа в заброшенном НИИ». «Террористический акт предотвращён спецслужбами». Государственная машина списала все аномальные инциденты на протухшие трубы и радикальных студентов. Осколки собраны. Подземные коммуникации залиты бетоном. Сердце Города спит. Ваш отец… — Морозов чуть помедлил. — Якорь держит. Резонанс нулевой.

Я открыл папку. Внутри лежали официальные отчёты, подписанные начальником МВД, мэром (видимо, его уже успели вывести из наркоза и обработать) и каким-то генералом из ФСБ. Всё было подделано безупречно. Будто никаких мутантов, клонов и обсидиановых рук никогда не существовало.

— Проект «Сосуд» закрыт, — Морозов скрестил руки на груди. — Все наработки Козлова изъяты. Лаборатория в клинике демонтирована. Я пришёл признать поражение, Ким.

— Поражение? — я приподнял бровь. — Ты, кажется, впервые произносишь это слово.

— Мой проект провалился, — Морозов смотрел на меня не мигая. — Я вложил миллиарды в создание идеального носителя. Биоробота, лишённого человеческих слабостей. Управляемого оружия против аномалий. Клон был идеален. Он был быстрее, сильнее, выносливее вас. В нём не было страха, сомнений, жалости. Но он сломался. Знаете почему?

— Потому что в нём не было Лизы, — ответил я, глядя на свою медсестру. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и слушала нас с каменным лицом.

— Верно, — Морозов кивнул. — Человечность. Это единственная переменная, которую невозможно просчитать. Клон сошёл с ума, потому что у него не было якоря. А вы, Ким, инвалид с мёртвыми ногами и разрушенным организмом, победили. Вы доказали, что любая запрограммированная система уступает упрямому, иррациональному человеческому фактору.

— Я польщён, — хмыкнул я. — Теперь ты меня расстреляешь, чтобы я не разболтал тайну?

— Не смею, — Морозов впервые за всё время нашего знакомства улыбнулся. Улыбка вышла кривой, усталой, но искренней. — Мне больше нечем вас шантажировать. Система в вашей голове мертва. Резерв аномальной энергии нулевой. Вы обычный хирург. Очень хороший хирург, надо признать. Кстати, по этому поводу… — он достал из кармана телефон, набрал короткий номер. — Дежурный? Освободите пациента Костромина. Да, полностью. Аномальный фон стабилен. Выпишите его. И дайте ему денег на такси, он их наверняка пропил.

Я удивлённо посмотрел на куратора.

— Жека? Ты его отпускаешь?

— Симбиоз разорван. Нить вашей ткани мертва. Парень чист, насколько это вообще возможно в нашем мире. — Морозов поднялся, одёрнув пиджак. — Я уезжаю в Москву, Ким. Клиника переходит обратно под юрисдикцию Министерства здравоохранения. Охрану я сниму к вечеру. Больше тут никаких спецназовцев и бетонных блоков не будет.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

— Александр Сергеевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Город всё ещё болен. Трубы гниют, подземелья кишат. Рано или поздно аномалия найдёт новую трещину. Если вам когда-нибудь понадобится… помощь. У вас есть мой номер.

Дверь за ним закрылась. Лиза шумно выпустила воздух из лёгких.

— Никогда бы не подумала, что скажу это, но я почти его полюбила, — буркнула она. — Пойду оформлять выписку этого гопника. Света! Присмотри за главврачом!

Лиза вышла. Я сидел в кресле, глядя в окно. За стеклом обычный, суетливый, серый мегаполис жил своей жизнью. Пробки на перекрёстках, спешащие пешеходы, голуби на карнизах. Никто из этих людей не знал, что ещё пару дней назад они были обречены. И что их спас калека на инвалидной коляске, вырезав из себя проклятие тупым скальпелем.

В дверь робко поскреблись. На этот раз стук был неуверенным, дрожащим.

— Да-да, входите, — крикнул я, ожидая увидеть Свету с добавкой бульона.

Дверь распахнулась, и в палату ворвался суетливый вихрь, сопровождаемый запахом дорогого парфюма, шампанского и цветочной пыльцы. Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач ворвался в реанимацию, держа в одной руке гигантский букет красных роз, а в другой — бутылку коллекционного «Кристала», обёрнутую в золотую фольгу.

Он выглядел фантастически. Полностью оправившийся от отравления пылью, со свежим загаром, в безупречно сидящем итальянском костюме. Его глазки сияли фанатическим, почти религиозным восторгом, который обычно бывает у людей, нашедших клад на собственном огороде.