Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 46

ВЕРОЯТНОСТЬ ЛЕТАЛЬНОГО ИСХОДА: 89%.

ВЫПОЛНЕНИЕ ПРОТОКОЛА: [ДА/НЕТ]'

— Да, — прошептал я. — Выполняй.

'СТАБИЛИЗАЦИЯ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ: АКТИВНА.

ТРЕМОР: УСТРАНЁН.

МОТОРНАЯ ТОЧНОСТЬ: 99,7%.'

Моя правая рука, дрожавшая от усталости и адреналина, вдруг замерла. Оцепенела. А потом стала идеальной — выточенной на станке, лишённой дрожи, лишённой сомнений. Инструмент. Не живая плоть, а инструмент.

Я снял халат. Потом рубашку. Грудь была бледной, покрытой старыми шрамами от прошлых операций и свежими ссадинами от приключений в «Векторе-7». Дренажная трубка в правой стороне грудной клетки тихо свистела. Я протянул Лизе йод.

— Обрабатывай. Всё поле. От ключиц до пупка.

Лиза взяла флакон. Она стояла рядом, и я видел, как её нижняя губа дрожит — единственный признак того, что она не железная. Что она живая. Что она боится.

— Я в порядке, — сказал я ей. — Делай свою работу.

Она кивнула и начала обрабатывать мою кожу антисептиком. Холодный йод обжёг грудь, потёк по рёбрам. Я сидел на операционном столе, спустив ноги, — ноги, которые больше не были ни каменными, ни живыми, просто чужими придатками, волочащимися за мной, как хвост у ящерицы, который вот-вот отвалится.

Левая рука. Моя обсидиановая кувалда. Я поднял её и положил на стол рядом с собой. Она была тяжёлой, нечувствительной, не знающей усталости. Идеальный фиксатор. Идеальный ретрактор. Моя каменная клешня будет держать кожные лоскуты, пока правая рука — живая, дрожащая, но стабилизированная Системой — будет резать.

— Скальпель, — сказал я.

Лиза подала мне рукоятку. Лезвие номер двадцать два. Классика для широкой торакотомии. Я проверил хват. Пальцы не дрожали. Система держала.

— Поехали.

Я приставил лезвие к коже четвёртого межрёберья. Левая сторона. Туда, где за рёбрами и мышцами билось моё больное сердце с чёрной точкой в левом желудочке.

И резанул.

Боль была чудовищной. Не той острой, быстрой болью, к которой я привык за годы хирургии. Это была медленная, тянущая агония, разливающаяся от разреза по всей грудной клетке, как расплавленный металл. Кожа разошлась с тихим, влажным звуком, обнажив жёлтый подкожный жир. Кровь выступила сдержанно — я знал, что сосуды кожи при межрёберном разрезе кровят умеренно — основные магистрали лежат глубже.

Я работал. Мой мозг отключил всё лишнее: страх, сомнения, воспоминания. Осталась только анатомия. Только ткань. Только лезвие.

Скальпель прошёл через подкожную клетчатку, достиг фасции. Я раздвинул края раны левой рукой — обсидиановые пальцы нырнули в рану, как ломтики чёрного льда, и растянули кожный лоскут с безжалостной точностью. Правая рука со скальпелем продолжала углубляться. Фасция. Наружная межрёберная мышца. Внутренняя межрёберная мышца. Каждый слой сопротивлялся, каждый слой кровил. Я не обращал внимания. Мозг работал на чистой хирургической злости.

— Зажим, — скомандовал я. Лиза подала зажим Кохера. Я пережал межрёберную артерию, которую задело лезвие и которая брызнула алой кровью. Лиза перевязала. Мы работали в тандеме, как работали всегда — молча, на опережение, читая мысли друг друга.

Плевра. Тонкая, блестящая плёнка, отделяющая грудную стенку от лёгкого. Я проколол её скальпелем. Воздух со свистом ворвался в плевральную полость. Правое лёгкое — и без того работавшее на треть из-за пневмоторакса — схлопнулось. Дышать стало мучительно. Каждый вдох давался с хрипом, с бульканьем, с ощущением, что лёгкие заполнены не воздухом, а стекловатой.

— Лиз, маска. Кислород. Давай.

Она натянула мне кислородную маску. Струя холодного, сухого воздуха ударила в лицо. Я дышал, и маска запотевала от моего дыхания. Перед глазами всё плыло, но Система стабилизировала зрение, выравнивая картинку.

Перикард. Грубая, волокнистая оболочка, в которой упаковано сердце. Я видел его — тёмный, пульсирующий мешок, вздрагивающий с каждым ударом. Моё сердце билось чаще, чем следовало. Адреналин. Кровопотеря. Боль. Монитор, который Лиза подключила к моим пальцам, показывал тахикардию — сто двадцать ударов в минуту.

— Система, — мысленно позвал я. — Дай мне видеть.

Интерфейс мигнул. Зелёная сетка легла поверх операционного поля, подсвечивая анатомические структуры. Я видел всё: сосуды, нервы, слои ткани. И я видел его. Семя. Чёрная, пульсирующая масса, вросшая в стенку левого желудочка. Она была размером с грецкий орех, но от неё во все стороны расходились тонкие, чёрные нити, пронизывающие миокард, как корни дерева пронизывают почву.

'АНОМАЛЬНАЯ ТКАНЬ: 94% ИНТЕГРАЦИИ.

СВЯЗЬ С МИОКАРДОМ: 37 ТОЧЕК КРЕПЛЕНИЯ.

ГЛУБИНА ПРОРАСТАНИЯ: 6 ММ.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИССЕЧЕНИЕ ПО ГРАНИЦЕ ЗДОРОВОЙ ТКАНИ.

ВНИМАНИЕ: РИСК КРОВОТЕЧЕНИЯ ИЗ ЛЕВОЙ НИЖНЕЙ ОБОДОЧНОЙ АРТЕРИИ — 78%.'

Семьдесят восемь процентов. Если я задену ободочную артерию, я истеку кровью за тридцать секунд. Лиза не успеет пережать. Но если я не отсеку Семя полностью, оставив хоть один корень, оно регенерирует, и всё начнётся заново.

Я вскрыл перикард. Разрез. Тупая диссекция. Сердце обнажилось — красное, мокрое, бьющееся. Оно было прямо перед моими глазами, и я видел каждую вену, каждую артерию, каждый рубец на его поверхности. И я видел Семя. Чёрное, блестящее, пульсирующее в такт сердечным сокращениям. Оно было живым. Отдельным, самостоятельным организмом, паразитирующим на моём миокарде.

— Лиза, — я протянул руку. — Иглодержатель. Пролен четыре-ноль. П-образные швы вокруг основания опухоли. Я буду резать, ты будешь фиксировать.

Лиза встала рядом. Её руки были тверды. Она не плакала. Она работала.

Я начал. Скальпель вошёл в миокард — в самую сердечную мышцу, в живую, пульсирующую плоть. Боль была невообразимой. Она била изнутри, как молот, выворачивая сознание наизнанку. Я заорал — не от боли, а от злости. На это проклятие. На этот город. На отца, который оставил мне это наследство. На Систему, которая сделала меня своим носителем. На себя, за то, что я вообще в это ввязался.

— Тише, тише, — шептала Лиза, придерживая мою голову свободной рукой. — Дыши. Саша, дыши.

Я не мог дышать. Правое лёгкое не работало. Левое — еле-еле. Я дышал через маску, как рыба через жабры, хватая кислород крупными, жадными глотками. Система компенсировала, подгоняя пульс и давление, но я чувствовал, как резервы тают. Каждый процент энергии, который она тратила на стабилизацию моего тела, был последним.

Первый корень. Я подцепил его скальпелем и перерезал. Чёрная нить лопнула с тихим щелчком. Семя дрогнуло, пульсируя сильнее. Оно чувствовало, что его отрывают. Оно сопротивлялось.

Второй корень. Третий. Четвёртый. Я работал методично, как садовник выпалывает сорняк. Каждый корень уходил в миокард на разную глубину, и каждый приходилось подрезать отдельно, осторожно, чтобы не задеть здоровую ткань. Кровь текла — тёмная, венозная, перемешанная с чёрной аномальной жидкостью, которая сочилась из срезанных корней.

— Зажим… — прохрипел я. Лиза подала. Я пережимал кровоточащие сосуды, она перевязывала. Мы работали как машина, как единый организм, соединённый общей целью.

Пятнадцатый корень. Двадцатый. Тридцатый. Счётчик в голове отсчитывал оставшиеся точки крепления. Двадцать. Десять. Пять.

'СВЯЗЬ СЕМЯ С МИОКАРДОМ: 2 ТОЧКИ.

КРИТИЧЕСКАЯ БЛИЗОСТЬ ИЗВЛЕЧЕНИЯ.'

Две нити. Последние две нити, державшие Семя в моём сердце. Я подцепил их скальпелем. Одна — перерезана. Вторая…

Вторая не поддавалась. Она была толще остальных, плотнее, и уходила глубоко в стенку желудочка. Если я перережу её слишком близко к поверхности, я оставлю кусок корня внутри. Если слишком глубоко — пробью стенку желудочка. Тампонада. Смерть.

— Система, — мысленно приказал я. — Фокус. Точность. Мне нужна микроскопическая точность.

«ЗАПРОС ОБРАБОТАН. МИКРОФОКУСИРОВКА… ЭНЕРГОЗАТРАТЫ: КРИТИЧЕСКИЕ. РЕЗЕРВ: 1%.»