Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 45

ФИЗИЧЕСКОЕ СЕМЯ ОСТАЁТСЯ В МИОКАРДЕ.

ТКАНЕВАЯ ИНТЕГРАЦИЯ СЕМЯ: 94%.

ВРЕМЯ ДО ВОЗОБНОВЛЕНИЯ РЕЗОНАНСА: 02:47:00.

НЕОБХОДИМА ФИЗИЧЕСКАЯ ЭКСТРАКЦИЯ.

ВЕРОЯТНОСТЬ ЛЕТАЛЬНОГО ИСХОДА ДЛЯ НОСИТЕЛЯ: 89%.'

Два часа сорок семь минут. Восемьдесят девять процентов.

Я смотрел на эти цифры, и мой мозг, этот проклятый аналитический аппарат, который никогда не отключался, даже когда мне хотелось сдаться, начал перемалывать данные. Энергетический перенос, который я совершил через контакт левой руки с клоном, был мостом. Не пересадкой. Я соединил нас энергетически, позволил отцовскому сознанию нащупать Семя, но само Семя — физическая, осязаемая опухоль, вросшая в стенку моего левого желудочка — осталось на месте. Оно затихло, убаюканное резонансом с клоном. Но через два часа сорок семь минут оно проснётся. И тогда — детонация. Город, кратер, сотни тысяч трупов.

— Саша? — Лиза убрала руку с моих волос. Она увидела моё лицо. — Что?

— Семя на месте, — голос был ровным. Слишком ровным. Так я разговаривал с пациентами, когда сообщал им неутешительные диагнозы. — Энергетический перенос не сработал. Точнее, сработал частично. Опухоль всё ещё в моём сердце. И у нас меньше трёх часов, пока она снова не запустит резонанс.

Лиза побледнела. Её пальцы, только что мягко касавшиеся моих висков, замерли, превратившись в каменные когти на моём лице.

— Но ты же сказал… клон…

— Клон получил сознание моего отца. Он получил энергетическую связь. Но он не получил саму опухоль. Физически. Мне нужно её вырезать. Из себя. И вшить в него.

— Вшить? Куда?

— В сердце. В левый желудочек. Туда же, где она была у меня.

Лиза молчала. Я видел, как её мозг обрабатывает информацию — не как медсестра, а как женщина, которая только что услышала, что человек, которого она любит, собирается резать себе грудную клетку. Рукой. Без наркоза. Потому что наркоз убьёт его быстрее, чем скальпель.

— Клон ещё в здании? — спросил я.

— Морозов отправил его с охраной в подземный гараж. Они хотели вывезти его к «Вектору».

— Нужно вернуть его. Немедленно.

Я развернул кресло к двери. Колёса заскрипели по кафелю — противный, жалобный звук, который разнёсся по пустой операционной, как стон раненого животного.

— Лиза, найди мне телефон. Мне нужно связаться с Морозовым. Или с его людьми. Или с кем угодно, кто может остановить конвой.

Лиза не стала спорить. Она метнулась к настенному телефону, сняла трубку, набрала внутренний номер охраны. Пока она говорила, я смотрел на свою левую руку. Обсидиановая плоть была спокойной — фиолетовые вены больше не пульсировали, не излучали агрессивный свет. Проклятие затихло, решив, что победило. Оно думало, что я сдамся. Что я приму свою судьбу — стать ходячей бомбой, которая через три часа разнесёт к чёртовой матери половину мегаполиса.

Но я хирург. А хирурги не сдаются, пока на столе лежит живой пациент. Даже если этот пациент — они сами.

Лиза повесила трубку. Её лицо было напряжённым.

— Конвой ещё в гараже. Морозов задержал их — какая-то проблема с транспортом. Дежурный передаст приказ вернуть Пациента Ноль в оперблок.

— Отлично. Готовь седьмой оперблок. Тот, что с бронированными дверями. Морозов его обустроил для «особых» процедур.

— Саша, ты понимаешь, что ты собираешься сделать? — Лиза подошла ко мне, и в её голосе звенела та самая стальная нотка, которую я слышал сотни раз — когда она спорила со мной, когда спасала меня, когда угрожала вскрыть мне череп. — Ты хочешь вскрыть себе грудь. Без наркоза. Вырезать опухоль из сердца. И вшить её в клона. Это…

— Это единственный вариант, — перебил я. — Система даёт восемьдесят девять процентов летальности. Но если я ничего не сделаю, летальность — сто процентов. И не только для меня. Для всего города.

Лиза смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом она кивнула. Один раз. Коротко. И пошла готовить оперблок.

Седьмой оперблок был самой защищённой комнатой в клинике. Морозов заказал его обустройство сразу после инцидента с Козловым: бронированные двери, способные выдержать взрыв гранаты, независимая вентиляция, генератор, фильтры. Каменный мешок, в котором можно было делать то, что не следовало делать нигде больше.

Клона привели через шесть минут. Двое бойцов в полной экипировке втолкнули его в оперблок и тут же вышли, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Электромагнитный замок щёлкнул, отрезая нас от внешнего мира. Морозов, оставшийся по ту сторону, забарабанил в металл кулаком. Я слышал его приглушённый голос: «Ким! Открой! Ты не имеешь права!» Но я не собирался открывать. Не сейчас. Может быть, никогда.

Пациент Ноль стоял посреди оперблока, пошатываясь. Его тело стремительно деградировало — я видел это сразу. Кожа на щеках пошла трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость. Глаза, которые минуту назад были моими — карие, тёплые, человеческие, — снова затягивались тёмной пеленой. Сознание отца, вселившееся в клон при энергетическом переносе, теряло хватку. Пустая оболочка без человечности отвергала его, как организм отвергает трансплантат без иммунодепрессантов.

— Папа, — позвал я. — Ты меня слышишь?

Клон повернул голову. Движение было дёрганым, словно марионетку дёрнули за нитку.

— Саша… — голос был хриплым, но узнаваемым. Голос отца. — Время… уходит. Я чувствую… Семя. Оно спит. Но оно проснётся.

— Я знаю. И я собираюсь его вытащить. Из себя. И передать тебе.

Клон замер. Его лицо — моё лицо — исказилось чем-то, что я не сразу распознал. Потом понял. Это был страх. Не мой страх — страх отца. Тридцать лет он провёл в темноте подземного якоря, сдерживая чудовище, и теперь его собственный сын собирался проделать то, что убьёт его с вероятностью восемьдесят девять процентов.

— Нет, — сказал отец голосом клона. — Ты умрёшь. Я не для того… я не для этого…

— Ты для этого, — отрезал я. — Ты запечатал четвёртый сектор. Ты отдал свою жизнь. Ты стал якорем. А теперь я закончу то, что ты начал. Потому что это — моя ноша. Моё наследие. Мой проклятый генетический багаж. Лежи на столе. Нам предстоит операция.

Клон не двинулся. Его тело дрожало — мелкой, непрекращающейся дрожью, которая выдавала борьбу, идущую внутри. Отец боролся с оболочкой, оболочка боролась с отцом, а Семя в моём сердце спало и ждало.

— Лиза, — я повернулся к своей железной медсестре. — Усыпляй его. Пропофол, два миллиграмма на килограмм. Он человек — или достаточно близок к человеку, чтобы наркоз сработал.

Лиза уже готовила шприц. Её руки были тверды. Глаза — сухие. Она плакать будет потом. Сейчас — работа.

Она ввела пропофол в вену клона. Тот дёрнулся, попытался сопротивляться, но препарат был быстродействующим. Через тридцать секунд Пациент Ноль обмяк, и мы уложили его на второй операционный стол, стоявший параллельно с моим. Два стола. Два тела. Одно проклятие, которое должно было перейти из одного в другое.

Я закрыл глаза. Система ждала. Я направил мысль внутрь, в ту точку в затылке, где мерцал интерфейс. Боль откликнулась сразу — тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился текст. Чёткий, стерильный, как протокол операции.

'ПРОТОКОЛ ИЗВЛЕЧЕНИЯ: ИНИЦИИРОВАЦИЯ.

ОБЪЕКТ: ОПУХОЛЬ ЛЕВОГО ЖЕЛУДОЧКА (СЕМЯ СЕРДЦА ГОРОДА).

МЕТОД: РУЧНАЯ ТОРАКОТОМИЯ. САМОХИРУРГИЯ.

ЭТАП 1: ТОРАКОТОМИЯ. РАЗРЕЗ ПО IV МЕЖРЁБЕРЬЮ. ОТСЛОЙКА ТКАНЕЙ.

ЭТАП 2: ВСКРЫТИЕ ПЕРИКАРДА. ДОСТУП К МИОКАРДУ.

ЭТАП 3: ИССЕЧЕНИЕ АНОМАЛЬНОЙ ТКАНИ ОТ ЗДОРОВОГО МИОКАРДА.

ЭТАП 4: ТРАНСПЛАНТАЦИЯ СЕМЯ В КЛОНА.

ВНИМАНИЕ: ОПЕРАЦИЯ ТРЕБУЕТ СТАБИЛИЗАЦИИ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ.

ВНИМАНИЕ: ЛЕВАЯ РУКА (АНОМАЛЬНАЯ) БУДЕТ ИСПОЛЬЗОВАНА КАК ХИРУРГИЧЕСКИЙ ЗАЖИМ И РЕТРАКТОР.

ВНИМАНИЕ: НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ВНИМАНИЯ ВО ВРЕМЯ СБОРКИ.