Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 35
'УТЕЧКА АНОМАЛЬНОЙ МАТРИЦЫ: ПОДТВЕРЖДЕНА.
ПЕРЕХОД В АКТИВНЫЙ РЕЖИМ.
ИНСТИТУТ 'ВЕКТОР-7": ДЕМОНТИРОВАН.
ПОЛУЧЕНА ИНФОРМАЦИЯ ОТ КОРНЕВОГО УЗЛА.'
Я уставился на строки. Корневой узел. Сердце. Огромное сердце, бьющееся под городом.
'ОСКОЛКИ — ЭТО СЕМЕНА.
НОСИТЕЛЬ ВЫПОЛНИЛ ФУНКЦИЮ РАСПРОСТРАНЕНИЯ.
ЗАРОДЫШ АКТИВИРОВАН.'
— Что это значит? — просипел я, обращаясь не к Лизе, не к Жеке, а к самому небу.
Лиза не слышала моих слов. Она уже рвала на себе халат, готовя импровизированную повязку, чтобы зафиксировать иглу в моей груди. Жека молчал, вжавшись в землю.
Тук.
Земля вздрогнула снова. Я закрыл глаза. Огромное Сердце Города билось под нами. Мы думали, что осколки — это артефакты, инструменты, проклятия. Мы резали ими людей, вживляли их в сердца, прятали в свинцовые контейнеры. Но это были семена. А НИИ «Вектор» — теплица.
И теперь семя проросло. Прямо под нашими ногами.
Игла, торчащая из моей груди, издавала тихий свистящий звук при каждом вдохе. Это было монотонное шипящее сопрано, аккомпанирующее гулу моторов. Чёрные бронированные внедорожники Морозова рассекали ночной лес, вырываясь с поляны, где ещё минуту назад стоял НИИ «Вектор‑7». Институт испарился, оставив после себя идеально ровный круг примятой травы, но его отсутствие весило больше, чем любое физическое присутствие.
В салоне первого джипа я лежал на импровизированных носилках, собранных из задних сидений. Рядом, на полу, примостилась Лиза. Она прижимала к моей ране стерильные салфетки, которые стремительно пропитывались алой кровью. Моё правое лёгкое, проколотое арматурой, функционировало лишь на треть, а декомпрессионная игла, торчащая из второго межрёберья, едва спасала меня от напряжённого пневмоторакса. Травматологи называют это состояние клапанным: воздух входит в плевральную полость, но не выходит наружу, сдавливая сердце и здоровое лёгкое. Каждое дыхание давалось с трудом, сопровождалось влажным хрипом и привкусом меди во рту.
Морозов сидел впереди, отдавая приказы по рации. Его голос был сух, лишён эмоций, как протокол вскрытия. Он координировал зачистку территории, отправлял команды геологов и специалистов по аномальным явлениям к месту исчезнувшего института. Я слушал его краем уха, улавливая обрывки фраз: «засечки радиации», «магнитная аномалия», «эвакуация населения не требуется». Они будут отрицать всё. Государственная машина умеет заметать следы.
Конвой остановился на окраине леса. Здесь, вдали от городских огней, их ждали дополнительные силы. Сотрудники в штатском, люди в военной форме без опознавательных знаков и два массивных серых фургона без окон. Машины спецперевозок. Транспортировка конвоируемых лиц. Кого они везли до нас? Террористов? Мутантов? Теперь список пополнился гопником с обрубленной рукой и хирургом с каменной клешней.
Морозов вышел из машины, распахнул дверь нашего джипа. Холодный ночной воздух ворвался в салон, принося с собой запах хвои, бензина и чего‑то неуловимо тревожного — запах аномального фона, который теперь пропитал саму атмосферу.
— Этого — в карантин МВД, — Морозов указал на Жеку.
Два дюжих оперативника в защитных костюмах химзащиты, напоминающих скафандры, уже подходили к нашему джипу. Жека Костромин сидел на корточках у заднего колеса, прижимая к груди культю правой руки. Кровотечение остановилось благодаря грубому шву, наложенному Лизой, но его лицо было белым, как молоко, а на губах запеклась кровь. Симбиоз разорван. Моя аномальная ткань, вшитая в его сосуд, мертва, вырезана скальпелем в подвалах «Вектора». Но след остался. В его крови, в его клетках отпечатались следы проклятой материи. Система тела Жеки изменилась. Он больше не был обычным человеком, но ещё не стал носителем. Он находился в серой зоне, которая пугала бюрократов больше всего.
Жека поднял голову. Его глаза, мутные от боли, уставились на меня.
— Док? Ким? — его голос дрожал, ломался на высоких нотах. — Что происходит? Куда меня тащат?
— Тебя изолируют, Жека, — ответил я, пытаясь придать голосу твёрдость, хотя сам едва держался в сознании. Боль в левом желудочке пульсировала, отдаваясь в челюсть. Опухоль росла, питаемая выбросом адреналина и близостью пробуждённого подземного источника. — Это стандартная процедура. Карантин. Тебя обследуют, возьмут анализы.
— Карантин? — Жека дёрнулся, когда оперативники схватили его за плечи. Их хватка в толстых резиновых перчатках была неумолимой. — Да вы чего, мужики! Я же не заразный! Я не кусал никого! Док, скажи им! Нить вырезали! Я чистый! Я обычный пацан!
Морозов шагнул к нему.
— Ты подвергся прямому контакту с тканью носителя высшего класса. Твоя сосудистая система интегрировала аномальную материю на клеточном уровне. У нас нет протоколов на этот счёт. Значит, ты — объект повышенной эпидемиологической опасности. Изоляция на неопределённый срок.
— Да вы не имеете права! — Жека попытался вырваться, но оперативники держали крепко, применяя болевые приёмы. — Я человек! Я живой! Я гражданин!
— Ты — носитель фрагмента, — отрезал Морозов. — Гражданство тут ни при чём. Везите его.
Жеку потащили к серому фургону. Он сопротивлялся, упирался ногами в землю, кричал. Но его крики быстро растворились в гуле моторов и захлопнувшихся дверях фургона. Я смотрел ему вслед. Мой случайный симбионт, брат по проклятию, исчез в чреве государственной машины. Мне было жаль его. Он был просто гопником с района, который попал в жернова системы, не понимая, что происходит. Но система не прощает ошибок. И не терпит свидетелей. Зная методы людей Морозова, я сомневался, что Жека выйдет оттуда прежним. Если выйдет вообще.
Морозов вернулся к нашему джипу. Он кивнул Лизе, затем посмотрел на меня, оценивая моё состояние беглым профессиональным взглядом.
— Везите его в клинику. Ким, тебе нужна интенсивная терапия. Твой пневмоторакс дренирован кое‑как, но карцинома… она не ждёт.
— Я знаю про карциному, — прервал я. — Она растёт. Отслеживаю каждое деление клеток. Очаг пульсирует, захватывая новые участки миокарда.
— Вот именно. Тебе нужно срочно начать лечение. Протокол изъятия мы запустим в клинике. Это единственный шанс.
— Протокол изъятия?
— Узнаешь на месте. Поехали.
Нас пересадили в медицинский модуль — тяжёлый бронированный фургон, оснащённый по последнему слову реаниматологии. Внутри пахло озоном, пластиком и дорогим антисептиком. Лиза осталась со мной, а Морозов сел в головную машину.
Фургон тронулся, плавно покачиваясь на неровностях дороги. Я лежал на носилках, уставившись в потолок. Игла в моей груди тихо свистела. Лиза сидела рядом, держа меня за правую руку. Её пальцы были ледяными, и она то и дело украдкой вытирала слёзы. Моя левая рука, тяжёлая, обсидиановая, лежала поверх простыни. Она не болела, но вибрировала, отзываясь на каждый толчок машины. Проклятая плоть была чувствительна к вибрациям. И сейчас она резонировала с чем‑то огромным, невидимым, скрытым под слоем асфальта и бетона.
— Саша… — прошептала Лиза. — Мы выжили. Мы выбрались оттуда.
— Да, — ответил я. — Но цену мы заплатили высокую. И мы только в начале пути.
— О чём ты?
— Город, Лиз, он живой. И он болен.
В этот момент Система внутри меня, которая молчала с тех пор, как НИИ исчез, поглощённый собственной аномалией, вдруг ожила. На внутреннем экране замелькали строки. Текст был белым, стерильным, словно выведенным лазером на сетчатке.
СИНХРОНИЗАЦИЯ С КОРНЕВЫМ УЗЛОМ: 15 %
ОБНАРУЖЕНА НЕСТАБИЛЬНОСТЬ НОСИТЕЛЯ
ПРОТОКОЛ ИЗВЛЕЧЕНИЯ: ИНИЦИИРОВАЦИЯ
ОБНОВЛЕНИЕ ИНТЕРФЕЙСА…
ДОСТУП К НОВОМУ МОДУЛЮ: СЛУХ АНОМАЛИЙ
«Слух Аномалий». Термин вспыхнул в моём сознании, мгновенно распаковываясь, словно медицинский протокол. Это была аускультация. Выслушивание нетрадиционных ритмов. Моя левая рука — мёртвая, обсидиановая, пульсирующая фиолетовым светом — была антенной. А опухоль в моём левом желудочке — приёмником. Система обновила свои протоколы, адаптировавшись к новому источнику энергии — Городскому Сердцу.