Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 34

Потолок над нами издал протяжный, скрежещущий стон. Жека рванул вперёд, но не успел. Огромный кусок бетонной плиты, усиленный ржавой арматурой, рухнул вниз. Жека успел отпрыгнуть, но меня на его спине отбросило взрывной волной воздуха. Я ударился о стену, а следом на меня обрушилась часть перекрытия. Острый, рваный обломок арматуры, торчащий из куска бетона, пробил мою грудную клетку справа.

Удар был настолько чудовищным, что лёгкие перестали работать мгновенно. Боль не пришла сразу — сначала был только холод. Ледяной дискомфорт внутри правой половины груди. Я рухнул на спину, придавленный тяжестью, глядя в потолок, который медленно растворялся в чёрной пустоте.

Жека заорал, бросился ко мне, попытался оттащить обломок. Бетон сдвинулся, арматура с мерзким влажным хрустом вышла из раны. Кровь хлынула на пол, но проблема была не в кровотечении. Повреждение плевральной полости. Воздух из окружающей среды хлынул внутрь, туда, где должен был создаваться вакуум для расправления лёгкого. Правое лёгкое схлопнулось, как проколотый воздушный шарик. Грудь наполнилась воздухом под давлением. Травматический пневмоторакс. Напряжённый пневмоторакс.

Каждый вздох стал пыткой. Воздух не выходил, он скапливался в плевральной полости, сдавливая здоровое левое лёгкое и смещая средостение. Моя грудная клетка раздувалась, как кузнечные мехи. Губы посинели от гипоксии. Я задыхался. Буквально задыхался на глазах у гопника, который не имел ни малейшего понятия, что делать.

— Док… Док, ты чего⁈ — Жека тряс меня за плечи, его лицо было белым, как бумага. — Не сдыхай, слышишь! Я тебя не дотащу! Вставай!

Я открыл рот, но из горла вырвался только хриплый, булькающий звук. Воздух просочился под кожу, и теперь моя грудь и шея неестественно хрустели при прикосновении — подкожная эмфизема. Пальцы правой руки немели. Гидродинамика моего тела ломалась на глазах. Трахея отчётливо отклонялась влево, перетягивая за собой сосуды. Венозный возврат к сердцу падал. Пульс на шее вздувался, синюшные вены проступили под кожей, готовые лопнуть от давления.

Мой мозг хирурга, проигнорировав панику, выдал сухой, клинический диагноз: декомпрессия. Немедленная. Если не выпустить воздух из плевральной полости в ближайшие минуты, давление на сердце остановит его. Тампонада. Смерть.

— Жека… — просипел я, едва шевеля губами. — Игла…

— Какая игла⁈ Откуда тут игла⁈

— Толстая… в аптечке… или… в шкафу…

Жека метнулся к стене, где из разбитого стекла торчали останки советского медицинского шкафа. Он судорожно рылся в обломках, отбрасывая пустые коробки из-под бинтов и стерилизаторы. Моё зрение мутилось. Перед глазами плыли серые круги. Сердце билось всё медленнее, спазмируя в сдавленной грудной клетке.

— Нашёл! — Жека подскочил ко мне, сжимая в дрожащей руке длинную, толстую иглу. Это был троакар из старого набора для плевральной пункции, советский, хромированный, размером с вязальную спицу. Идеальный инструмент для спасения жизни в полевых условиях.

— Давай… — я вытянул правую руку, взял иглу. Пальцы дрожали так сильно, что я едва удерживал металл. — Подними мне… голову…

Жека подложил под мой затылок свою здоровую ладонь. Я нащупал на своей груди второе межреберье. По среднеключичной линии. Правая сторона. Кожа здесь была отёчной, раздутой скопившимся воздухом.

— Держи меня… — прохрипел я Жеке.

Он схватил меня за плечи, вжимая в пол. Я приставил острие иглы к коже. Мозг кричал: «Не промахнись! Под иглой — лёгочная артерия, перикард, аорта!» Вслепую, ориентируясь только на пальпацию и анатомические ориентиры, я надавил.

Металл проткнул кожу с тихим сопротивлением. Дальше — фасция, мышечный слой. Я продвигал иглу миллиметр за миллиметром, слушая собственное тело. Прокол париетальной плевры. Лёгкий щелчок, который я скорее уловил кончиками пальцев, чем услышал.

И в тот же миг из иглы с громким, свистящим шипением вырвалась струя сжатого воздуха. Кровавая пена брызнула мне на руки. Давление в грудной клетке спало мгновенно. Левое лёгкое, освобождённое от сдавления, расправилось, втягивая кислород. Я закашлял, выплёвывая сгустки крови и слизи. Боль была адской, но я снова мог дышать.

— Что это было, Док⁈ — Жека отпрянул, глядя на торчащую из моей груди иглу с отвращением и ужасом.

— Декомпрессия… — я жадно втягивал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. — Выпустил… воздух… лёгкое расправилось…

Мы не могли оставаться. Стены вокруг нас стали абсолютно прозрачными. Бетон растворился, оставив только каркас из аномальной энергии, который тоже истаивал. За этим хрупким контуром клубилась первобытная пустота, готовая поглотить нас.

— Вставай… — я потянул Жеку за рукав. — Неси меня. Надо… выбираться.

Жека подхватил меня, как ребёнка. Моя левая, каменная рука безвольно болталась, правая судорожно цеплялась за его куртку. Игла в груди свистела при каждом вдохе, выпуская излишки воздуха, но хотя бы позволяла дышать.

Он тащил меня на себе через рушащийся лабиринт. Коридоры удлинялись, лестницы изгибались под немыслимыми углами. Физика пространства нарушена. Мы ползли, карабкались, падали. Пустота дышала нам в затылок. Я ощущал её холод на своей шее. Она была разумна. Она хотела нас поглотить.

Наконец, бесконечный кошмар переходов закончился. Жека вышиб плечом остатки парадной двери, и мы вывалились наружу, на заросшую траву. Ночная прохлада ударила по лицу, как пощёчина. Я упал на спину, глядя в тёмное небо, где холодно мерцали звёзды. Жека рухнул рядом, тяжело дыша, его футболка насквозь промокла от пота и крови.

— Лиза… — просипел я, поворачивая голову. — Она…

— Она выберется, — Жека прохрипел, отворачиваясь. — Она же железная, Док. Ты сам говорил.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. За нашими спинами раздался звук, не имеющий аналогов в физическом мире. Не взрыв, не обрушение. Звук, похожий на щелчок огромного выключателя. Я перекатился на бок, игла в груди скрипнула, причиняя острую боль.

НИИ «Вектор-7» не рухнул. Он не рассыпался, не загорелся, не превратился в руины. Он просто исчез.

Массивное бетонное здание, панельные корпуса, ржавые ворота с красной звездой — всё это мигнуло, как сломанная голограмма, и растворилось в воздухе. На его месте осталась идеально ровная поляна. Круглая, как блюдце, окружённая высокими соснами. Трава на ней была примята, словно что-то тяжёлое стояло здесь десятилетиями, но самого объекта не было. Только плоская, пустая земля. Как будто институт был нарисован на холсте, а кто-то взял ластик и стёр его одним движением.

Звук растворения стих. Мы остались втроём — я, Жека и появившаяся из ниоткуда Лиза, которая, оказывается, выбралась через окно первого этажа и теперь бежала к нам, спотыкаясь и крича моё имя.

Но я не слышал её крика. Мой слух был занят другим звуком.

Глубоко под землёй, под корнями сосен, под слоем глины и камня, кто-то бил в огромный барабан.

Тук.

Глухой, низкочастотный удар, от которого задрожала земля под моей спиной.

Тук.

Звук не был похож на землетрясение. Он был ритмичным, размеренным, живым. Я приложил левую, каменную ладонь к земле. Вибрация передалась в плоть, и она отозвалась знакомым фиолетовым свечением. Моё тело, проклятая ткань, резонировало с этим звуком.

— Саша! Саша! — Лиза упала на колени рядом со мной, обхватила моё лицо ладонями. Её глаза были полны слёз, губы искусаны в кровь. — Ты ранен! У тебя игла в груди!

— Не трогай… её… — я перехватил её руку. — Это дренаж. Без неё… я задохнусь.

Жека сидел на корточках, тупо глядя на пустую поляну. Он тоже ощущал вибрацию. Его обрубок правой руки дёргался в такт подземным ударам.

— Док… — его голос дрожал. — Что это? Что там стучит?

Я посмотрел на идеально ровную поляну. На примятую траву. На место, где секунду назад стоял рассадник кошмаров. Осколок всосался в бетон и исчез вместе с институтом. Но аномальная энергия никуда не делась. Она ушла вниз.

Система в моей голове, до этого молчавшая, вдруг вспыхнула белым текстом. Чётким, без помех, без белого шума. Как будто она обрела новый источник питания.