Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 28

— Не вздумай сдыхать, — процедил я, прижимая пальцы правой руки к обрубку. Кровь была горячей, скользкой, и между ней и чёрной аномальной жижей я чувствовал разницу. Кровь была живой, тёплой, человеческой. Жижа — холодной, маслянистой, мёртвой.

Жека застонал. Его левая рука — единственная, уцелевшая — вцепилась мне в запястье. Сильный, отчаянный хват.

— Доктор… — просипел он. — Мне страшно, Доктор…

Страх. Ему было страшно. В отличие от тех бедолаг наверху, у которых главврач вырезал амигдалу, Жека боялся. И этот страх означал, что он ещё жив. Страх — это жизнь. Парадокс, который не преподадут ни в одном медицинском университете.

— Держись, — я снял ремень с его брюк и перетянул обрубок выше места кровотечения. Жгут из ремня — классика. Грубая, но эффективная. Кровотечение уменьшилось, но не остановилось. Кровь продолжала сочиться, потому что ткань обрубка была неровной, рваной. Проклятая масса как будто разжевала его руку и выплюнула.

Лиза вернулась с аптечкой. Бинт, стерильные салфетки, адреналин, жгут Эсмарха. Я схватил бинт, начал обматывать обрубок. Бинт мгновенно пропитывался кровью, превращаясь в красный ком.

— Не держит, — я сквозь зубы матерился, наматывая слой за слоем. — Ткань слишком рваная. Кровь уходит сквозь поры проклятой массы. Она как губка.

— Что будем делать? — Лиза стояла на коленях рядом, прижимая фонарь к полу. Её лицо было белым, но руки — твёрдыми. — Саша, он теряет кровь.

Я посмотрел на бинт. Он почернел. Прямо на глазах — белая марля темнела, гнила, расползалась нитями, будто кислота разъедала хлопок. Проклятая кровь Жеки уничтожала обычные материалы. Это не было обычным кровотечением. Это было аномальное кровотечение, и обычная хирургия здесь пасовала.

— Нить, — сказал я. — Мне нужна хирургическая нить. Рассасывающаяся. Полигликолид. Или шёлк. Что угодно.

— В аптечке только пластырь и бинт, — Лиза открыла коробку и высыпала содержимое на пол. Пластырь, бинт, таблетки анальгина, пузырёк йода. Никакой нити. Мы в подземелье заброшенного НИИ, а не в операционной.

— Чёрт, — я ударил каменной рукой по полу. Бетон треснул. — Чёрт, дьявол, сука!

Жека хрипел. Его пульс падал. Я чувствовал это под пальцами — редкие, слабые удары, как последние капли дождя. Ему оставалось минут семь, может, десять. Потом — клиническая смерть. И я даже не смогу провести реанимацию, потому что у меня не работает нижняя половина тела, а непрямой массаж сердца одной рукой — это из области фантастики.

Мне нужна была нить. Не обычная, не медицинская. Нить, которая не сгниёт в проклятой крови. Нить, которая выдержит контакт с аномальной тканью. И такая нить была. Прямо здесь. Прямо на мне.

Моя левая рука.

Чёрная, обсидиановая, нечеловеческая плоть. Проклятая ткань, которая прижилась в моём теле, которая стала частью меня. Она не гнила в собственной аномальной среде. Она была устойчива. Она была идеальным материалом.

Я посмотрел на свою левую руку. Тяжёлую, каменную, с пульсирующими фиолетовыми венами. Если оторвать от неё кусок, достаточно тонкий и длинный, его можно использовать как хирургическую нить. Аномальная нить для аномальной раны. Симметрия, которая могла бы понравиться даже Козлову — если бы у него остались мозги.

— Саша, что ты делаешь? — Лиза схватила меня за правое плечо. — Ты не…

— Тише, — я поднял левую руку и приставил скальпель к её поверхности. Лезвие упёрлось в чёрную, блестящую плоть. Она сопротивлялась — я помнил это ощущение. Ткань тянулась за лезвием, цеплялась, не хотела отпускать. Как живая.

— Саша! — Лиза дёрнула меня. — Ты не можешь резать свою руку! Это…

— Это единственный вариант, — отрезал я. — Обычная нить сгниёт в его крови за тридцать секунд. Ты сама видела, что случилось с бинтом. А моя ткань — аномальная. Она не подвержена разрушению. Если я отрежу полоску, достаточно тонкую и длинную, я смогу использовать её как шовный материал.

— Но это твоя плоть! Ты же…

— Я хирург, Лиз. Хирурги используют то, что под рукой. А под рукой у меня — моя собственная проклятая конечность. Прелесть ситуации в том, что левая рука не чувствует боли. Она мертва. Для меня это всё равно, что отрезать кусок от манекена.

Это была ложь. Не вся — рука действительно не передавала болевых сигналов. Но я знал, что отрыв плоти от аномальной ткани вызовет системный отклик. Система взвоет, резерв упадёт, моё тело — и без того состарившееся — потребует ещё одну плату. Но Жека умирал. А мне нужен был проводник.

Я надавил скальпелем. Лезвие вошло в чёрную плоть с тихим, влажным хрустом. Ткань сопротивлялась, тянулась, как тёплый пластик. Я пилил, и от моей руки отделялась тонкая, тёмная полоска — похожая на сушёное мясо, только блестящая, с лёгким фиолетовым отливом. Она была упругой, прочной и, что самое важное, живой. Я чувствовал, как она пульсирует между пальцами, словно крошечный, обрезанный хвостик ящерицы, который продолжает двигаться после отделения.

Система в голове взвыла:

'ВНИМАНИЕ! ОТДЕЛЕНИЕ ФРАГМЕНТА ТКАНИ НОСИТЕЛЯ!

ПОТЕРЯ АНОМАЛЬНОЙ МАССЫ: 0,3 %

УТЕЧКА ЭНЕРГИИ: МИНИМАЛЬНАЯ

РЕГЕНЕРАЦИЯ ОТСРОЧЕНА'

Ноль целых три десятых процента. Мизерная цена. Я почти не почувствовал изменений. Рука осталась на месте, только в том месте, где я отрезал полоску, зияла неглубокая борозда, из которой сочился фиолетовый свет. Не кровь — свет. Моя рука не кровила. Она выделяла энергию.

Я держал полоску между пальцами правой руки. Длинная — сантиметров тридцать. Тонкая — около миллиметра в диаметре. Гибкая. Живая. Идеальная нить для сшивания сосудов в условиях, где обычный шовный материал разлагается за полминуты.

— Лиз, — я протянул ей скальпель, — держи свет. Мне нужно увидеть сосуд.

— Какой сосуд? — Жека бредил, его голова металась из стороны в сторону. — Какой к чёрту сосуд…

— Подмышечная артерия, — я аккуратно снял жгут с обрубка. Кровь снова хлынула, но я был готов. Правая рука, обмотанная остатками бинта, прижала место кровотечения. Левая — каменная — служила ретрактором, оттесняя края рваной ткани. — Она разорвана проклятой массой. Кровотечение смешанное — артериальное и аномальное. Мне нужно найти проксимальный конец артерии и зашить его.

— В полевых условиях? На полу? Без света?

— Ты светишь фонарём, я шью. Всё просто. Хирургия — это не ракетостроение. Здесь хотя бы не надо думать о гравитации.

Лиза поднесла фонарь ближе. Я склонился над обрубком, и моё сердце — больное, с опухолью в левом желудочке — заколотилось так, что я слышал его стук в собственных ушах. Тик‑так. Тик‑так. Заткнись, сказал я своему сердцу. Потом. Всё потом.

Края раны были рваными, неровными. Проклятая ткань обрубка переходила в живую человеческую плоть Жеки — и переход этот был уродливым, болезненным, воспалённым. Чёрная масса вплеталась в красные мышцы, как опухоль врастает в здоровую ткань. Я разделял их скальпелем, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Резать живую ткань гопника без наркоза — это жестоко. Жека кричал, ругался, звал мать. Но я продолжал. Альтернатива — смерть.

— Вот он, — я нащупал пальцами пульсирующий сосуд. Подмышечная артерия, срезанная примерно на уровне хирургической шейки плеча. Проксимальный конец утопал в массе проклятой ткани, и его стенки были разъедены, истончены. Если я попытаюсь наложить обычный шов, нить просто прорежет деградировавшую стенку, как раскалённый нож режет масло.

Я взял полоску своей плоти. Она была тёплой, живой, пульсирующей в такт моему пульсу. Или в такт пульсу Жеки? Я не мог сказать наверняка. Я обмотал её вокруг кончика иглы — у меня не было атравматической иглы, только скальпель и тупой пинцет из аптечки. Пришлось импровизировать: я проткнул конец полоски скальпелем, создав подобие петли, и начал сшивать.

Первый вкол. Полоска моей плоти прошла через стенку артерии Жеки. Ткань сопротивлялась — не моя, его. Проклятая кровь Жеки была агрессивной, она пыталась растворить мой шов, как она растворила бинт. Но моя ткань держалась. Она не гнила. Она не расползалась. Она прилипала к стенке сосуда, как пиявка, и я видел — буквально видел, как её края начинают вплетаться в артерию Жеки, как корни дерева врастают в землю.