Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 27

Я узнал его.

Гопник. Тот самый, с которым мы столкнулись в подворотне, когда я только начал расследование. Тот, что пытался нас ограбить, а потом сбежал, когда увидел мою каменную руку. С тех пор прошло много времени. Но он был здесь. В чёртовом подвале закрытого НИИ.

— Ты? — выдохнул я, не опуская скальпель. — Как ты сюда попал?

Гопник вышел из тени полностью, и я увидел то, от чего у меня перехватило дыхание.

Его правой руки не было. Не было от плеча и до кончиков пальцев. На её месте зиял чёрный, угольный обрубок, похожий на мою ногу и левую руку. Но это было не просто мёртвой тканью. Обрубок дымился. С него капала густая, чёрная жидкость, похожая на нефть. Она шлёпалась на белый кафель, оставляя дымящиеся, разъедающие следы.

Гопник остановился. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но в глазах горела не ярость и не пустота. В них горело осознание.

Он посмотрел на меня, на мою инвалидную коляску, на мою каменную руку, на лежащее у моих ног тело санитара. Затем он поднял свой чёрный, сочащийся нефтью обрубок и ткнул им в мою сторону.

— Они нас разводят, Доктор, — его голос был хриплым, простуженным, но слова звучали чётко и тяжело, как приговор. — Это не инкубатор. Это бойня.

Глава 14

Симбиоз

Гопник стоял передо мной, и с его обрубка капала чёрная жижа. Капли шлёпались на белый кафель, и каждый раз плитка вокруг дымилась, покрываясь мелкими, пузырящимися язвами — будто кислота разъедала сахар. Запах стоял тошнотворный: палёная резина, гнилые фрукты и что‑то металлическое, первобытное, от чего сводило челюсть.

— Бойня, — повторил он, и его голос дрогнул. — Ты слышишь меня, Доктор? Бойня. Они пасут нас, как скот. Ты, я, девка с чёрными глазами наверху — весь этот зоопарк. Мы для них расходный материал.

Я смотрел на его руку. Вернее, на то, что от неё осталось. Обрубок от плеча до запястья был угольно‑чёрным, точно как моя левая клешня, только другой структуры — не было тех обсидиановых прожилок, той плотной, каменной текстуры. Это была сырая, кровоточащая тьма. Живая, но не оформившаяся. Гопник мутировал, но его тело не справлялось. Оно отторгало проклятие, и проклятие пожирало его заживо.

— Как тебя зовут? — спросил я, не опуская скальпель.

Он моргнул. Вопрос, видимо, застал его врасплох. Люди в его состоянии обычно не удостаиваются вопросов об имени. Им тычут стволом в лицо и говорят: «Ложись». Или режут без наркоза, как я.

— Жека, — выдавил он после паузы. — Жека… Костромин. Так и быть, Доктор. А ты — Ким. Я знаю. Мне говорили.

— Кто говорил?

— Длинный. В очках. Лысый, — Жека скривился, и по его щеке пробежала судорога. — Козлов. Он меня подобрал, когда я сдыхал в подворотне. Обещал починить руку. Сказал, что я буду как новый. А вместо этого… — он поднял обрубок, и с него брызнула свежая порция чёрной дряни, — вместо этого он влил в меня эту дрянь и отправил сюда. Сказал, что я должен найти что‑то внизу. Осколок. Пятый.

Пятый осколок. Козлов, этот фармацевтический мессия, отправил гопника‑мутанта на поиски, словно ищейку. А потом явился я — со своей Системой, своей опухолью и своей каменной рукой. Совпадение? В медицине не бывает совпадений. Бывают недиагностированные закономерности.

— Далеко ты ушёл? — я кивнул в сторону тёмного коридора, откуда он появился.

— Недалеко. Там дальше — проход. Но он завален. И там… — Жека замолчал, его глаза метнулись куда‑то в сторону. Белки были желтушными, под глазами залегли тёмные, нездоровые тени. А затем он заговорил короткими фразами, с паузами. — Там что‑то дышит. Я слышал. Большое. Я не пошёл. Я не идиот.

— Ты не идиот, — согласился я. — Ты гопник‑мутант в подземелье закрытого НИИ. Это совершенно другой профиль.

Лиза стояла за моей спиной, и я слышал, как она дышит — часто, неглубоко. Разводной ключ в её руке поблёскивал в тусклом свете фонаря. Она молчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Она ждала, когда я скажу, что делать дальше. Потому что, как всегда, только я — калека с каменной рукой и опухолью в сердце — мог вытащить нас из этого дерьма.

— Жека, — я подъехал к нему на коляске, насколько позволяло расстояние, — ты отведёшь меня к этому проходу. К завалу.

— Зачем? — он отступил на шаг, и его обрубок дёрнулся, разбрызгивая капли. — Там смерть. Я слышал, как оно дышит. Большое. Холодное.

— Я хирург, — ответил я. — Я каждый день имею дело с тем, что дышит и может меня убить. Обычно это пациенты в плохом настроении. Но и с монстрами справлялся. Веди.

Жека колебался. Я видел, как он перебирает варианты: бежать, остаться, послать меня к чёрту. Но вариантов у него не было. Его рука гнила. Чёрная жижа сочилась всё обильнее, и он бледнел на глазах — не от страха, а от кровопотери. Проклятая ткань пожирала его сосуды изнутри, и через час, может быть, через два, от Жеки Костромина останется лишь мокрое место на белом кафеле.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Пошли. Но если сдохну по дороге — это на тебе, Доктор.

— Если сдохнешь по дороге, я вернусь и зашью тебя заново, — пообещал я. — Ты ещё не знаешь, какой я занудный.

Лиза толкала мою коляску, Жека шёл впереди, шаркая ногами и оставляя за собой дымящийся чёрный след. Мы двигались по коридору вглубь подвала. Стены здесь были уже не облицованы плиткой — голый бетон, покрытый той самой светящейся слизью. Она пульсировала, как слабое биолюминесцентное свечение глубоководных медуз. Красиво. Если не думать о том, что эта слизь — побочный продукт аномальной активности и что каждый её квадратный сантиметр теоретически может заразить тебя проклятием.

Система в голове мерцала рябью, как неисправный монитор. Белый шум от тех «законсервированных» пациентов наверху всё ещё давил на каналы связи, но здесь, глубже, он был слабее. Отдельные строки прорывались сквозь помехи:

«СИГНАТУРА ОСКОЛКА_05: 60 %… ШШШ… НАПРАВЛЕНИЕ: СЕВЕРО‑ВОСТОК… ШШШ… РАССТОЯНИЕ: 180 м…»

Сто восемьдесят метров. Совсем близко. И в то же время — целая вечность, если ты в инвалидной коляске с одной рабочей рукой и опухолью в сердце.

Жека остановился. Резко, будто налетел на невидимую стену. Его тело дёрнулось, и из обрубка хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Не та маслянистая дрянь, что капала раньше, а именно кровь — густая, тёмная, венозная. Она лилась на пол, и Жека зашатался.

— Жека! — я подъехал к нему, схватил за здоровую левую руку. Кожа была холодной, липкой от пота. Пульс на запястье — частый, нитевидный. Шок.

— Кажется… кажется, ёкнуло, — прохрипел он, и его колени подогнулись. Я едва успел удержать его, но моя правая рука была слабой, состарившейся, и Жека рухнул на колени, потом завалился набок. Его обрубок дёргался, разбрызгивая кровь.

— Лиза, свет! — рявкнул я.

Луч фонаря вырвал из темноты жуткую картину. Жека лежал на спине, его правый обрубок был направлен вверх, и из него била тёмная струя. Пульсирующая, ритмичная. Артериальное кровотечение. Проклятая ткань разъела стенку подмышечной артерии изнутри, и теперь кровь уходила наружу, смешиваясь с чёрной аномальной жижей.

Я бросил коляску. Буквально — упёрся правой рукой в подлокотник и сполз на пол, на колени. Ноги не работали, но верхняя часть тела ещё функционировала. Я подполз к Жеке, и мой мозг автоматически переключился в режим экстренной хирургии. В полевых условиях. Без света, без инструментов, без наркоза. Только скальпель, мои руки и бетонный пол.

— Перевязочный! — крикнул я Лизе.

— У меня только бинт! Аптечка в машине! — её голос звенел от напряжения.

— Неси!

Она бросилась по коридору. Я слышал, как её шаги удаляются, гулко отдаваясь эхом. Я остался один с умирающим гопником. Его глаза закатывались, губы посинели. Кровотечение было обильным — я оценивал потерю в полтора, может, два литра. При весе Жеки в семьдесят пять килограммов это критическая потеря. Через три минуты он потеряет сознание. Через пять — умрёт.