Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 26

— Но… — Лиза запнулась, её голос дрожал. — Но они же в ступоре. Они как зомби.

— Ступор — это побочный эффект, — я похлопал каменной левой рукой по подлокотнику, издав глухой стук. — Когда ты удаляешь амигдалу, ты не просто убираешь страх. Ты отключаешь механизм выживания. Страх — это не просто то, что заставляет тебя кричать в темноте. Это фильтр реальности. Без него мозг захлёбывается от стимулов, от особого фона «Вектора». Их психика просто… сложилась. Они стали пустыми сосудами. «Законсервированными».

Я снова посмотрел на стеклянные шкафы. На осколки, лежащие на бархате. Инструменты для извлечения души. Медицинское извращение, возведённое в культ. Главврач, этот тучный усатый садист с фотографии, возомнил себя богом. Он брал больных, напуганных, сломленных людей и превращал их в устройства, создающие белый шум. Он вырезал их человечность ради «спокойствия» в палатах. Ради того, чтобы не слышать их криков.

В груди снова полыхнуло. Тик‑так. Я согнулся от боли, хватая ртом воздух. Лиза бросилась ко мне, обхватив за плечи.

— Саша! Тебе плохо?

— Нормально, — прорычал я сквозь зубы, чувствуя, как пот катится по спине. — Просто… моё сердце решило напомнить, что оно тоже в графике. Дай мне… дай мне закончить.

Я снова взял журнал. Руки тряслись, но я заставил себя читать.

«День 105. Эксперимент № 34. Полное удаление. Осколок введён глубоко. Белое вещество раздроблено. Пациент улыбается. Страха нет. Но и жизни нет. Он дышит, его сердце бьётся, но он… пуст. Идеальный пациент. Бунт в палате № 3 подавлен. Тишина. Наконец‑то тишина».

— Мразь, — процедила Лиза. В её голосе не было страха, только отвращение. — Он изуродовал их. Ради тишины.

— Ради контроля, — поправил я. — Страх — это то, что делает человека человеком. Без него мы просто мясо на костях. Он думал, что лечит их, а на самом деле он коллекционировал кукол.

И тут я услышал это.

Сколько я себя помню, в операционной я всегда слышал фоновый шум. Вентиляция, писк приборов, шорох перчаток. Но здесь, в этом стерильном склепе, не было вентиляции. И приборы давно сгнили. Но звук был.

Тихое, шаркающее дыхание. И плеск. Как мокрая тряпка, которой протирают пол.

Я мгновенно замер, подав Лизе знак рукой. Она тоже застыла, выключив фонарь. Мы погрузились во тьму. Только слабое свечение странной слизи на стенах давало тусклый, призрачный свет.

Шаги доносились из‑за бестеновой лампы. Что‑то двигалось в тени.

Я медленно, стараясь не шуметь колёсами кресла, отъехал назад, прижимаясь спиной к холодной плитке стены. Левая рука, эта мёртвая каменная гиря, инстинктивно поднялась, готовая ударить. Правая сжала скальпель.

Из темноты выступила фигура.

Это был мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Он был одет в истлевший больничный халат санитара, покрытый бурыми пятнами засохшей крови и той самой светящейся слизью. Лицо… лица у него почти не было. Кожа на щеках и лбу слезла, обнажив жёлтые кости и гнилые мышцы. Глаза были закрыты, словно он спал. Но он шёл. Шёл прямо на меня, вытянув руки вперёд, как слепой.

В голове снова вспыхнул белый шум, но слабый, как радиопомехи дальних станций. Это был не главный сигнал, как у девушки. Это был просто сломанный приёмник. Санитар, которого когда‑то «законсервировали», но который каким‑то чудом не остался в палате, а забрёл в операционную.

— Саша, это зомби? — прошептала Лиза, отступая. В её руке блеснул разводной ключ.

— Нет. Это больной в ступоре с остаточной двигательной активностью, — так же шёпотом ответил я. — Чувство страха удалено, но основные отделы ствола мозга живы. Он двигается на автомате. Как сомнамбула. Только сомнамбула может свернуть тебе шею, если его напугать.

— Чем его напугать, если у него нет страха?

— Вот именно. Его не остановить криком. Он пойдёт, пока не упрётся в стену. Или в нас.

Санитар‑зомби был уже в метре от меня. Его дыхание — тяжёлое, булькающее — обдало меня запахом гнили. Он наткнулся на ножку хирургического стола и остановился. Его голова медленно, с жутким хрустом, начала поворачиваться в мою сторону. Он меня чувствовал. Он не видел, не слышал, но чувствовал моё присутствие, как хищник чувствует тепло жертвы.

Мне нужно было действовать. Бежать на коляске от ходячего мертвеца по скользкому бетону — идея так себе. Лиза могла бы ударить его ключом, но это тупой инструмент. Чтобы остановить эту ходячую биомашину, нужно было перерезать связи. Буквально.

Хирургия — это не только про то, как сшивать. Это ещё и про то, как выключать.

Я дождался, пока его вытянутая рука, покрытая струпьями, потянется к моему горлу. Рука была худой, мышцы атрофированы, но хватка у таких может быть мёртвой, как капкан.

— Лиз, свет! — скомандовал я.

Лиза щёлкнула фонарём. Яркий свет ударил санитару в лицо. Его глаза резко открылись — мутные, бельмастые, без зрачков. Инстинкт, заложенный глубже любого страха, заставил его дёрнуться от вспышки. Он на секунду замер, ослеплённый.

Секунды мне было достаточно.

Я не стал бить его в голову. Черепная коробка — это защита, пробить её каменной рукой можно, но это шумно и энергозатратно. Я целился ниже. Гораздо ниже.

Моя правая рука с зажатым скальпелем метнулась вперёд. Нет, я не собирался его резать. Я использовал скальпель как указатель, как проводник для моей настоящей силы.

Точечный удар. Я знал анатомию шеи так же хорошо, как схему сердца. Шейное сплетение. Звёздчатый узел. Плечевое сплетение. Узел, отвечающий за передачу сигналов от ствола мозга к телу.

Моя каменная левая рука, тяжёлая, как кувалда, но при этом не знающая усталости и микродрожи, обрушилась на шею зомби. Удар был не в сторону, а сверху вниз, точно в точку между ключицей и грудинно‑сосцевидной мышцей. Скальпель в моей правой руке лишь слегка надавил на кожу, обозначая траекторию, пока каменный кулак ломал ткань.

Хруст был глухим, но отчётливым. Я почувствовал, как под моей мёртвой плотью хрустнули шейные позвонки и раздавился нервный узел. Я не сломал ему шею. Я перебил связь.

Санитар издал сдавленный, булькающий звук — не крик, просто выход воздуха из лёгких — и рухнул на пол, как подкошенный. Его тело обмякло. Он не умер, его сердце продолжало биться, но сигнал от мозга к мышцам был отключён. Мгновенный, абсолютный паралич.

Я тяжело дышал, глядя на лежащее у моих ног тело. Боль в сердце снова дала о себе знать, но уже не так остро. Адреналин — прекрасное обезболивающее, пусть и кратковременное.

— Саша… — Лиза подошла ко мне, её била дрожь. — Ты… ты его убил?

— Нет, — я опустил каменную руку на колени. Она даже не болела. Мёртвая плоть не чувствует. — Я его «выключил». Он теперь просто кусок мяса. Ему уже не страшно, — я криво усмехнулся, хотя мне было не до смеха. — Как и всем остальным.

Лиза помогла мне отъехать от тела. Я снова повернулся к столу. Журнал. Мне нужно было дочитать. Там, в конце, должны быть данные по четвёртому сектору. По главному сигналу. По моей опухоли.

Я перевернул последнюю страницу. Записи обрывались.

«День 214. Проект сворачивается. Они идут снизу. Тьма поглощает институт. Осколки больше не работают. Они… они сами боятся. Я не могу их успокоить. Я слышу шаги. Шаги в темноте. Боже, зачем я вырезал их страх? Я должен был вырезать свой…»

Тут записи заканчивались жирной кляксой, словно ручку выронили.

И в этот момент я услышал то же, что и главврач в свой последний день.

Шаги.

Не шаркающие, как у санитара. Не быстрые, как у Лизы. Тяжёлые, размеренные, уверенные шаги. Кто‑то шёл к нам из темноты коридора, не скрываясь.

— Лиз, за мной, — я развернул кресло, закрывая собой Лизу. В правой руке снова блеснул скальпель. — Свет.

Луч фонаря вырвал из тьмы силуэт. Человек шёл, слегка покачиваясь, но не от слабости. Скорее, от какой‑то надменной, хищной грации. На нём была кожаная куртка, порванная на плече, и мятые спортивные штаны. Кепка была сдвинута на затылок.