Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 23

— Лёха, если ты сейчас же не замолчишь, я заставлю тебя идти пешком до самой Москвы, — ровно ответил я, хотя внутри всё кипело. — Мы почти на месте.

И это была правда. Дорога резко оборвалась, уперевшись в ржавые ворота с полустёртой красной звездой и табличкой: «НИИ „Вектор‑7“. Посторонним вход воспрещён». Буква «ё» в слове «воспрещён» была выбита, видимо, ещё в девяностые.

Лиза первой выбралась из машины, накинула куртку и насторожённо огляделась. Её лицо было напряжённым, скулы заострились. Она всегда становилась особенно красивой, когда злилась или боялась. Сейчас она боялась, но не подавала виду. Моя железная Лиза. Мысль о том, что она поехала со мной в этот рассадник кошмаров, грела лучше любого лечения.

— Как тут жутко, — раздался с заднего сиденья тоненький голосок.

Я вздрогнул. Света. Эта неугомонная девчонка умудрилась запрыгнуть в багажник, пока мы грузили коляску! Теперь она вылезла наружу, отряхивая с белого халата шерсть и крошки от пирожков с вишней, которые прихватила «на перекус». Её глаза были огромными, испуганными, но подбородок упрямо торчал вперёд.

— Света, — выдохнул я, стараясь не повышать голос — крик отдавался в черепной коробке, как удар в барабан. — Какого чёрта ты тут делаешь?

— Я не могла вас отпустить одних! — она всплеснула руками, и одна вишня из пирожка вылетела на землю. — Вдруг вам понадобится перевязочный материал? Или чай? Там же нет нормальной воды, Александр Сергеевич!

Я хотел было выругаться, но поймал взгляд Лизы. Та лишь едва заметно пожала плечами: мол, сама напросилась — сама и будет разбираться. В нашей маленькой группе и без того царила напряжённая атмосфера. Лиза смотрела на меня так, словно я был бомбой замедленного действия — то ли нужно срочно обезвредить, то ли обнять, она сама ещё не решила. А Света… Света смотрела на меня, как на рыцаря без страха и упрёка, пусть этот рыцарь и сидел в инвалидной коляске с каменной левой рукой. Внимание, конечно, льстило, но когда выглядишь на пятьдесят два, а внутри тебя живёт проклятая Система, до романтики ли?

— Ладно, — сдался я. — Лёха, доставай кресло. Пошли.

Пересаживаться из машины в кресло было мучительно. Лёха пыхтел, я стискивал зубы, чувствуя, как скрипят мои стареющие суставы. Когда я наконец устроился, Лиза развернула кресло к воротам. Ограда казалась неприступной, но в нескольких метрах от центральных ворот кто‑то заботливо вырезал в сетке рабицы дыру. Чьи это были следы — Козлова или кого‑то другого, кто приходил сюда до нас, — оставалось только гадать.

Мы протиснулись внутрь. Территория «Вектора‑7» встретила нас гнетущей тишиной. Советские панельные корпуса, покрытые мхом и плесенью, тянулись к серому небу, словно надгробия. Окна без стёкол зияли чёрными провалами. Где‑то далеко ритмично стучала незакрытая ставня — монотонно, как метроном в палате умирающих. В воздухе висел запах сырости, гнилых досок… и антисептика. Да, запах медицинского антисептика ни с чем не спутаешь. Только здесь он был старым, выветренным, въевшимся в бетон.

Система внутри головы тихо пискнула, и вместо привычных зелёных строк перед глазами поплыл белый шум — мелкая рябь, как на старом телевизоре, который ловит только эфир.

'СИНХРОНИЗАЦИЯ… ШШШ… ПОТЕРЯНА…

АНОМАЛЬНОЕ ПОЛЕ… ШШШ… КРИТИЧЕСКОЕ…

ВВОДНЫЙ КОНСТРУКТ… ОШИБКА…'

Вот тебе и раз. Мой внутренний помощник, который столько раз выручал меня в операционной, здесь, в «Векторе», начал сбоить. А без его подсказок я был почти слеп — как хирург без МРТ.

— Куда теперь? — шёпотом спросил Лёха, озираясь по сторонам. Ему явно мерещились маньяки за каждым кустом. И, учитывая историю этого места, он был не так уж далёк от истины.

— Корпус «Б», — так же тихо ответил я. — По плану Козлова, сектор номер четыре находится в подвале под психиатрическим отделением. А оно, как правило, располагается в отдельном корпусе.

Мы двинулись по заросшей аллее. Лиза катила моё кресло уверенно, ловко объезжая ямы и обломки кирпичей. Света шла позади, прижимая к груди кастрюлю с пирожками — видимо, они служили ей своеобразным амулетом.

Корпус «Б» выделялся среди остальных зданий. Длинный, одноэтажный, с облупившейся белой плиткой на фасаде. Над входом висела ржавая табличка: «Психиатрическое отделение. Палаты № 1–12». Дверь была приоткрыта. Из темноты нутра здания тянуло сквозняком, несущим сладковатый, гнилостный запах. Запах, который я знал слишком хорошо, — запах некротизированной ткани.

— Лёха, дай фонарь, — скомандовал я.

Ординатор щёлкнул выключателем, и луч света заплясал по стенам коридора. Стены были выкрашены в тот самый унылый зелёный цвет, который в советской медицине считали «успокаивающим», хотя на деле он вызывал лишь чувство безысходности. На полу валялись рваные истории болезни, пустые пузырьки из‑под аминазина и какие‑то жуткие ошмётки, которые даже разбирать не хотелось.

Мы въехали в коридор. Гулкое эхо от колёс кресла разносилось по всему зданию. И вдруг я услышал тихий, монотонный звук — белый шум. Он шёл не из моей головы, а откуда‑то извне. Он доносился из палат, из всех палат сразу.

— Что это? — Света вцепилась мне в плечо. Её пальцы были ледяными. — Александр Сергеевич, там кто‑то есть…

Я жестом приказал всем замолчать. Подъехал к первой двери. Палата № 1. Дверь была сбита с петель. Луч Лёхиного фонаря скользнул внутрь, и у меня пересохло в горле.

В палате сидели люди — человек десять. Они были одеты в истлевшие больничные пижамы, сидели на кроватях, на полу, на подоконниках. И все они были абсолютно неподвижны. Не мёртвые — живые: грудные клетки мерно поднимались и опускались, глаза были открыты. Но в этих глазах не было ничего — только абсолютная пустота. Кататонический ступор, да ещё в промышленных масштабах.

— Господи, — выдохнула Лиза, заглядывая мне через плечо. — Они же… они здесь с девяностых? Как они вообще живы?

— Проклятие, — коротко ответил я, вглядываясь в их лица. — Оно не даёт им умереть. Но и жить не позволяет.

Система в голове снова выдала полосу белого шума, и я вдруг понял, что именно эти люди его и излучают. Их мозг был отключён от реальности, но продолжал генерировать этот шум, забивая мои каналы связи. Это были не пациенты. Это были приёмники — радиолампы, которые забыли выключить.

— Идём дальше, — я кивнул Лизе. — Здесь опасно находиться долго.

Мы двинулись по коридору. В каждой палате повторялась одна и та же картина: неподвижные фигуры, пустые взгляды, лёгкое покачивание из стороны в сторону. При этом они не обращали на нас никакого внимания. Мы могли бы маршировать с оркестром — им было всё равно. Их связь с миром была разорвана.

Но кто её разорвал?

Ответ нашёлся в кабинете главврача, который мы обнаружили в конце коридора. Дверь была заперта, но моя каменная левая рука легко выломала замок — дерево давно сгнило, а металл проржавел. Внутри царил хаос: бумаги на полу, разбитый сейф, опрокинутый стол. Но на стене висела фотография: пузатый мужчина с усами щёткой и взглядом садиста. А на столе лежал его дневник — толстый, в кожаном переплёте. Я открыл его. Правая рука ещё слушалась.

Записи были сумбурными, но в этом бреду проглядывала леденящая кровь логика. В девяносто первом, когда Союз рухнул, институт остался без финансирования. Пациенты бунтовали, персонал разбегался. И главврач нашёл «оригинальный» способ успокоить палаты. Он делал пациентам транскортикальную лоботомию. Только не классическим ледорубом, а осколками — осколками того самого аномального матрикса, который добывали в четвёртом секторе.

Кусочки проклятой ткани вбивались в лобные доли, навсегда отключая эмоции, волю и связь с реальностью. Пациенты становились послушными куклами: они не кричали, не требовали еды, не бунтовали. Они просто существовали. Система модифицировала их мозг, превращая в передатчики белого шума, который теперь глушил и мою Систему.

— Какой ужас, — всхлипнула Света, заглядывая в дневник. Её глаза снова наполнились слезами. — Как можно так поступать с людьми? Они же живые…