Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 22

Я сделал это. Сшил артерию, лёжа на пациенте, со сломанной ногой, одной рукой пережимая сосуд, а другой творя почти невозможное.

— Ушиваем, — тихо сказала Лиза. Её голос дрожал, но руки по‑прежнему уверенно вязали узлы на фасции. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог разобрать сквозь застилающие глаза красные пятна. Это был не просто страх. Это была какая‑то дикая, первобытная гордость. Взгляд женщины, которая видит, как её мужчина — пусть старый, седой, со сломанной ногой — только что победил смерть голыми руками.

Я попытался откинуться назад, перенести вес на левое бедро, и тут же поскользнулся в луже собственной крови. Правая нога дёрнулась, и темнота ударила под рёбра.

— Всё, Саша, мы закончили, — Лиза бросилась ко мне, обхватывая за плечи. — Девочки стабильны. Давай укладывать тебя…

Я хотел что‑то ответить. Что‑то язвительное про то, что всегда мечтал поработать в качестве трупного жгута, или про то, что Лёха задержал мне зарплату за этот подвиг. Но слова не шли. Гортань перехватило. Мир вокруг начал терять контрасты, превращаясь в размытое акварельное пятно. Аппараты в операционной гудели всё глуше. Система в голове, истощённая до предела, выбросила последнее сообщение:

«КРИТИЧЕСКОЕ ИСТОЩЕНИЕ НОСИТЕЛЯ. ПЕРЕХОД В РЕЖИМ ГЛУБОКОГО СНА. НАЛОГ ЗА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ: 8 МЕСЯЦЕВ БИОЛОГИЧЕСКОГО ВОЗРАСТА».

Восемь месяцев. Теперь мне сорок восемь. Или пятьдесят. К чёрту математику.

Я отключился. Просто вырубился прямо на окровавленном полу операционной, между столами, на которых лежали две спасённые маленькие жизни. Последнее, что я услышал, был отчаянный крик Лизы, зовущей реаниматологов, и тихий, придушенный всхлип Лёхи. А потом — тьма. Тёплая, ласковая, безболезненная тьма.

Сознание возвращалось рывками, как плохо настроенный радиоприёмник. Сначала появились звуки: равномерный, успокаивающий писк кардиомонитора, шорох простыней, чей‑то тихий, приглушённый голос у двери. Потом запахи: антисептик, хлорка и очень слабый, но родной аромат вишнёвых пирожков. Света.

Я попытался открыть глаза. Веки весили примерно по тонне каждое и будто были склеены суперклеем. Но я всегда был упрямым. Мне нравилось сопротивляться.

Разлепив один глаз, я уставился в белый потолок палаты интенсивной терапии. На первый взгляд, я был жив. По крайней мере, мне не светили лампы в морге, а это уже хороший знак.

— Очнулся, хирург? — прогремел знакомый голос.

Я повернул голову — резкая, тупая боль прострелила шею, но я стиснул зубы. У моей кровати сидел Морозов. Игорь Андреевич Морозов, человек‑тень, главный внештатный консультант Росздравнадзора, а по совместительству — единственный человек в этом городе, который знал о Системе и «Векторе‑7» больше, чем я сам. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и курил. Прямо в палате реанимации. Он вообще любил нарушать правила.

— Морозов, — мой голос был похож на скрежет наждачной бумаги по ржавому железу. — Если Дмитрий Борисович увидит тебя с сигаретой, у него случится инфаркт.

— Дмитрия Борисовича сейчас волнуют другие вещи, — Морозов затянулся и выпустил струйку сизого дыма к потолку. — Например, как отбиться от прокуратуры, которую натравил отец этих сиамских близняшек. Он хотел засудить клинику, но, когда девочки выжили, просто купил отделение. Теперь у нас новая мебель и аппарат МРТ за полмиллиона долларов. Забавный мир.

Я попытался пошевелиться. Тело казалось чужим, налитым свинцом, но главное — я чувствовал тяжесть в правой ноге. Очень сильную, горячую, обездвиживающую тяжесть.

— Гипс? — хрипло спросил я.

— Аппарат Илизарова и жесткий ортез, — кивнул Морозов, раздавливая окурок в стакане с остатками компота Светы. — Открытый перелом правой большеберцовой кости со смещением. Твои коллеги, Лиза и твой плюшевый ординатор, шили тебя сами, прямо в оперблоке. Говорят, ты вёл себя как бешеный бык. Кусался и матерился на иврите. Я и не знал, что ты знаешь иврит.

— Я хирург. Мы знаем все ругательства на языках, на которых писались медицинские трактаты, — я попытался усмехнуться, но губы лишь дёрнулись. — Морозов, какого чёрта ты тут делаешь? Пришёл проверить, не помер ли я?

Морозов наклонился вперёд. Его глаза, обычно холодные, как два куска льда, сейчас смотрели на меня с каким-то странным, напряжённым вниманием. Он медленно сдёрнул простыню, укрывавшую мою правую ногу.

Я опустил взгляд и замер. Нога от стопы до колена была замотана в плотные бинты и жесткий ортез, сквозь специальные окна которого я видел свою кожу. Вернее, то, что от неё осталось. Кожа была чёрной. Не загорелой — абсолютно, угольно-чёрной, как асфальт. Как моя левая рука. Проклятие распространялось. Та энергия, которую я вкачал в ноги, сожгла ткани правой ноги.

— Красиво, да? — тихо сказал Морозов. — Мои люди видели, как ты шёл в «Вектор-7», Ким. И как сегодня влетел в оперблок на двух ногах. Они очень наблюдательные ребята. В отличие от твоего главврача.

Холод скользнул под рёбра. Он знает.

— И что теперь? — я смотрел ему прямо в глаза. — Сдашь меня в лабораторию?

Морозов криво усмехнулся.

— Ты идиот, Ким. Но ты гениальный идиот. Я не собираюсь тебя сдавать. Ты нужен живым. В «Векторе-7» есть технологии, которые могут остановить некроз тканей. Заморозить процесс. И дать тебе шанс продолжать работать.

— А если я откажусь?

— Через три месяца эта чернота дойдёт до бедра. Через полгода — до таза. Ты станешь инвалидом, который не сможет даже дойти до операционной.

Тишина в палате стала почти осязаемой.

— Когда выезжаем? — наконец спросил я.

— Сегодня ночью, — он достал из кармана пластиковую карточку. — Вот допуск в четвертый сектор. Я бы поехал с вами сам, но мне нужно удержать прокуратуру от закрытия вашей клиники после сегодняшнего инцидента с Козловым. Едьте без меня, там на месте вас встретят мои люди. Но помни: в «Векторе» свои правила. Ты будешь делать то, что я скажу. Без споров. Без геройства.

— Без геройства не обещаю. Но постараюсь не ломать ничего лишнего.

Морозов встал, возвышаясь надо мной.

— Этого достаточно, — сказал он и направился к двери. — Отдыхай. То, что ждёт вас внизу, будет куда сложнее любой операции.

Дверь тихо закрылась за ним. Я остался один, наедине с писком мониторов, запахом антисептика и тяжёлым осознанием: впереди — новый бой. И на этот раз ставки были выше, чем когда‑либо.

Глава 12

Палата №6 (Проклятая версия)

Лес обступал дорогу плотным, удушающим кольцом. Казалось, деревья не просто растут здесь, а целенаправленно тянутся к машине, будто хотят выцарапать меня сквозь стекло. Мы ехали на служебном «уазике» — тряском, пропахшем бензином и въевшимся в обшивку сидений старым страхом, который, казалось, впитался туда ещё при советской власти. Лёха крутил баранку, бледный как мел, и то и дело нервно сглатывал. Рядом с ним на пассажирском сиденье примостилась Лиза, сжимавшая в руках томограф, словно это была Библия, способная защитить от всех бед. А я… я сидел сзади — в инвалидном кресле.

Да, снова в кресле. После той изнурительной операции по разделению близнецов Система в голове выдала критическую ошибку и ушла в глухой отказ. Внешний фиксатор, державший мои ноги, сложился, словно карточный домик. Итог был неутешителен: по паспорту мне всё ещё тридцать пять, но на вид — все пятьдесят с лишним, а нижняя часть тела вновь превратилась в бесполезный придаток. Мои каменные пальцы левой руки, покрытые сеткой микротрещин, неподвижно лежали на коленях — тяжёлые, мёртвые, похожие на окаменевшие корни. Зато правая рука пока работала. Как и голова — хотя та раскалывалась так, будто внутри кто-то упражнялся с кувалдой.

— Саша, может, развернёмся? — не выдержал Лёха, когда «уазик» в очередной раз подпрыгнул на ухабе, и моя коляска жалобно лязгнула фиксаторами. — Ну его к лешему. Давай вернёмся в клинику, выпьем коньяку, забьём на этот «Вектор». Чёрт с ним, с Козловым, чёрт с этими осколками…