Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 24

— Уже нет, — отрезал я, захлопывая дневник. — Они куклы. Манекены, которые дышат. Нам нужно спуститься в подвал. Лёха, ищи люк.

Лёха нервно закивал и начал водить лучом фонаря по полу. Люк нашёлся за шкафом — тяжёлый, чугунный, с кольцом. Открыть его оказалось непросто, но вчетвером мы справились. Из чернеющей дыры пахнуло холодом и озоном — тем самым кислым запахом, который я помнил по рассказам отца.

— Я пойду первой, — решительно заявила Лиза, забирая у Лёхи фонарь и доставая из кармана тяжёлый разводной ключ. — Саша, ты следом. Лёха и Света — наверху, прикрываете выход.

— Лиз, я не могу… — начал было Лёха.

— Наверху! — рявкнула она так, что эхо покатилось по коридору. В палатах никто даже не шелохнулся. Лёха сглотнул и кивнул, хватая Свету за руку. Та послушно встала рядом с ним, прижимая пирожки к груди, словно пулемётную ленту.

Лиза спустилась по ржавой лестнице. Затем приняла мою коляску, которую мы с трудом спустили на верёвках, а потом уже и меня. Подвал встретил нас гулом. Здесь белый шум был сильнее: он вибрировал в костях, заползал в уши, вызывал тошноту.

«ШШШ… ПОТЕРЯ… ШШШ… ВЕКТОР… ОШИБКА…»

Система в голове захлёбывалась. Я был почти слеп и глух к своим внутренним подсказкам.

— Куда? — шёпотом спросила Лиза, озираясь. Подвал был длинным, уходящим в обе стороны. Стены покрывала какая‑то склизкая субстанция, слабо фосфоресцирующая в темноте. Не грибы, не мох — что‑то органическое, пульсирующее.

— Направо, — я кивнул в сторону, где свечение было ярче. — Чувствую. Там.

Она покатила меня по бетону. Гул нарастал. Пульсация на стенах становилась всё быстрее, словно мы приближались к сердцу этого чудовищного организма. И тут мы выехали в огромный зал.

Это была общая палата, только не для обычных пациентов, а для «особых». Под потолком висели остатки ржавых цепей. Вдоль стен стояли каталки с ремнями. А в центре, прямо на полу, сидела она.

Девушка лет двадцати на вид, в изодранной больничной сорочке. Спутанные, грязные волосы закрывали лицо. Она сидела в позе эмбриона, обхватив колени руками. Кататонический ступор — как у остальных, только глубже, гораздо глубже. Вокруг неё на полу был начерчен круг.

— Саша, не подъезжай близко, — Лиза остановила кресло, её рука с ключом напряглась. — Она может быть опасна.

— Она в ступоре, Лиз, — я покачал головой. — Они все в ступоре. Они не реагируют.

Но я ошибся.

В тот момент, когда я произнёс эти слова, девушка дёрнулась. Медленно, пугающе медленно её голова начала поворачиваться в нашу сторону. Хруст шейных позвонков нарушил гулкую тишину подвала: крак, крак, крак — словно у куклы, которой выворачивают голову на триста шестьдесят градусов.

Лиза отшатнулась, прижимая руку ко рту.

Голова девушки замерла. Волосы разметались, открывая лицо: мертвенно‑бледное, с запавшими щеками. А глаза… её глаза были абсолютно чёрными. Не зрачки — именно глаза: белки, радужка, всё. Две бездонные, маслянистые лужи абсолютной тьмы. В них не было ни разума, ни безумия — только бесконечная, хищная пустота.

Она посмотрела прямо на меня. Прямо в душу. И внутри моей черепной коробки Система взвыла так, словно её прожигали кислотой.

'ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕН НОСИТЕЛЬ КОРНЕВОГО КОДА!

ШШШ… СИНХРОНИЗАЦИЯ ПРЕРВАНА!

ШШШ… УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ!'

Я не мог пошевелиться. Левая рука казалась каменной гирей, правая бессильно вцепилась в подлокотник, ноги были словно мёртвые брёвна. Я был прикован к этому проклятому креслу под взглядом этого… существа.

Девушка не нападала. Она не кричала. Её чёрная рука с длинными, грязными ногтями потянулась к полу. Пальцы коснулись бетона. И она начала рисовать.

Сначала я подумал, что это бессмысленные каракули, судороги безумного разума. Но потом присмотрелся. Линии были слишком ровными, слишком точными. Мой хирургический мозг, натренированный годами анатомии, мгновенно считывал паттерны.

Аорта. Лёгочный ствол. Левый желудочек. Правое предсердие. Верхняя полая вена.

Она рисовала сердце. Не схематичное сердечко из комиксов, а идеальную, анатомически безупречную схему человеческого сердца. Смотри, Александр Сергеевич: вот митральный клапан, вот папиллярные мышцы. Каждая линия была выверена до миллиметра. Это был не рисунок. Это был чертёж. Мой чертёж.

— Саша… — голос Лизы дрожал. — Саша, что она делает?

Я не ответил. Не мог оторвать взгляд от её пальцев, скользящих по бетону. Белый шум в голове достиг апогея, превращаясь в оглушительный визг, от которого хотелось расколоть себе череп.

Девушка закончила контур. И вдруг её палец, чёрный от грязи и чего‑то ещё, остановился точно в центре левого желудочка. Она нажала сильнее. Бетон крошился под её ногтем, оставляя глубокую борозду.

И она поставила точку.

Маленькую, чёрную, идеальную окружность. Опухоль.

В этот же момент мою грудь прострелило такой болью, что я согнулся пополам, едва не выпав из кресла. Лиза закричала, подхватывая меня, но я её не слышал. Боль жгла изнутри — точно в том месте, где на схеме стояла точка.

'ШШШ… ДИАГНОСТИКА… ШШШ… ЗАВЕРШЕНА…

ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: КАРЦИНОМА ЛЕВОГО ЖЕЛУДОЧКА.

ИСТОЧНИК: ПРОКЛЯТИЕ.

СТАТУС: НЕИЗЛЕЧИМО.

ШШШ… НОСИТЕЛЬ БОЛЕН. НОСИТЕЛЬ УМИРАЕТ.'

Система выплюнула этот приговор мне в разум. Опухоль. Я болен проклятием. Моё сердце — единственный нормальный орган в этом разваливающемся теле — пожирала чёрная точка.

Девушка с чёрными глазами медленно подняла голову. Её губы, серые и потрескавшиеся, растянулись в жуткой, нечеловеческой улыбке.

— Тик‑так, доктор, — прошептала она хриплым, скрежещущим шёпотом, и звук её голоса заглушил всё. — Тик‑так.

А потом мир перед глазами взорвался красным, и я провалился в темноту, чувствуя, как Лиза трясёт моё бессильное тело, и слыша далёкий, истеричный крик Светы, доносящийся откуда‑то сверху.

Глава 13

Патанатомия культа

Тьма, в которую я провалился, не была пустой. Она была густой, вязкой, похожей на обеззараживающий раствор, в котором утонули все звуки и краски. Но сквозь эту пелену упорно пробивался ритмичный, мерзкий звук. Тик‑так. Тик‑так. Тик‑так.

Это было не просто эхо слов черноглазой девушки. Это был мой собственный пульс, отдававшийся в левом желудочке тяжёлым, тянущим ударом, который расходился по рёбрам раскалённой волной. Опухоль. Рак. Моё сердце, единственный орган, который ещё не тронуло проклятие, теперь пожирало само себя.

Сознание возвращалось рывками, словно кардиомонитор, пытающийся поймать ускользающий ритм. Сначала вернулся запах — специфический, ни с чем не сравнимый аромат старого больничного подвала, смешанный с озоном, сырым бетоном и тошнотворно‑сладковатым душком отмирающих тканей. Затем — осязание. Чугунная тяжесть левой, каменной руки, лежащей на подлокотнике кресла. Ледяной холод в ногах. И пульсирующая, тупая боль в груди, напоминавшая о том, что я, вопреки всему, всё ещё жив.

— Саша! Саша, ты меня слышишь?

Голос Лизы. Он дрожал, но в нём звучала та самая стальная нотка, которая всегда возвращала меня к действительности. Я с трудом разлепил веки. Глаза резануло тусклым светом, пробивавшимся сквозь решётчатые окна где‑то под самым потолком. Мы всё ещё были в том самом зале, где черноглазая девушка поставила мне диагноз. Но её самой здесь не было. На полу остался лишь глубокий, выцарапанный до бетона чертёж моего сердца с чёрной точкой в левом желудочке.

— Жив, — хрипло выдохнул я, чувствуя, как язык еле ворочается во рту. — Только не надо реанимации. У меня и так предостаточно.

Лиза стояла надо мной, сжимая в одной руке разводной ключ, а другой судорожно поправляя мне воротник халата. Её лицо было бледным, губы искусаны до крови, но глаза смотрели ясно и жёстко. Моя железная Лиза. Она не стала истерить. Она просто держала оборону.