Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 21

— Ким, ты сломал ногу! Тебе нужно выйти! — Лиза стояла с другой стороны стола. В её глазах плескались ужас и дикая, отчаянная злость. Она смотрела на меня так, будто готова была ударить скальпелем по затылку, лишь бы вырубить и спасти. — Саша, слышишь меня? Уходи!

— Я никуда не уйду, — прорычал я, чувствуя, как пульсирующая агония в правой ноге сливается с тупой, ноющей болью перетруженного позвоночника. — Если я попытаюсь встать, я снова упаду. Если вы меня потащите, дёрнете стол. У нас вскрыта брюшная полость. Мы на этапе сосудистой реконструкции. Любое лишнее движение — и я порву ей аорту. Поняли? Никакой эвакуации!

Я лежал на животе маленькой Алисы. Правая нога, неестественно вывернутая, пылала огнём. Система в голове сходила с ума, выбрасывая одно за другим красные сообщения, одно страшнее другого. Но я не мог обращать на них внимания. Потому что прямо перед моим лицом из разорванного участка печени бил фонтан крови — это лопнула крупная печёночная артерия, главная магистраль, снабжавшая кровью огромный орган, который мы только что пытались разделить. Падение создало критическое натяжение тканей, и сосуд не выдержал.

Кровь была повсюду: тёмная, алая, пульсирующая. Она заливала операционное поле, перчатки, стекала по простыне. Артериальное давление девочки на мониторах падало стремительно, словно карточный домик под порывом ветра.

— Давление падает! Шок! — заорал Аркадий Петрович, его руки замелькали над краниками инфузоматов. — Мы теряем её, Ким!

Думать о переломе было некогда. Традиционные методы здесь не работали. Наложить зажим не получалось: я не видел корня артерии — она уходила вглубь, под крючки, которые Лёха держал так неуверенно, что хотелось его уволить. Убрать ретрактор — значит потерять доступ к полю. Выход оставался только один. Тот, о котором в учебниках по сосудистой хирургии пишут как о методе, к которому прибегают лишь в самом отчаянном положении.

Моя левая рука. Мёртвая, каменная, нечувствительная к боли и усталости, весившая, казалось, килограммов десять. Идеальный пресс, идеальный жгут.

— Лёха, убери правый крючок на миллиметр, — скомандовал я, наваливаясь левым локтем на край стола, чтобы дотянуться. — Не дыши. Просто держи.

— Саша, у тебя из носа идёт кровь! — пискнул Лёха, но крючок сдвинул, хотя его трясло, как в лихорадке.

Я сунул левую руку в кровавую лужу. Пальцы, толстые, негнущиеся, похожие на окаменевшие сосиски, нащупали пульсирующий сосуд. Ага. Вот он. Крупный, скользкий, бьющийся, как загнанное сердце. Я сжал пальцы, сдавив артерию намертво, словно клещами компрессора. Кровотечение мгновенно остановилось. Моя каменная рука оказалась идеальным живым жгутом — она не уставала, не расслаблялась и не сдавала позиций.

— Артерия пережата, — выдохнул я, чувствуя, как пульсация передаётся в мою каменную плоть, отдаваясь в плече тупым, ритмичным стуком. — Давление?

— Растёт! — Аркадий Петрович выдохнул так, словно целую минуту держал дыхание. — Стабилизируем!

Кровь мы остановили. Но теперь я оказался в позе, которой позавидовал бы любой йог. Грудью я лежал на ребёнке, левая рука по локоть была погружена в брюшную полость и намертво пережимала артерию. Правая рука — моя рабочая, хирургическая — оставалась свободной. А правая нога была сломана и безвольно болталась, как плеть.

Мне предстояло наложить сосудистый анастомоз: сшить порванную артерию изнутри, находясь в этой немыслимой позе, с одной свободной рукой, пока другая служит живым зажимом. Задача казалась невыполнимой. Я это прекрасно понимал. Но отступать было некуда: позади стояли не только пациент и моя карьера, но и Лиза, бледная, как смерть, готовая броситься на меня, если я пошатнусь.

— Лиза, — я повернул голову; капля пота или крови — я уже не различал — скатилась по носу и упала на простыню. — Атравматическая игла. Пролен семь-ноль. Мне нужно ушить дефект со стороны просвета. Я буду шить правой. Ты будешь помогать мне с нитями: вытягивать их, вязать узлы, как я скажу. Поняла?

Она смотрела на меня. В глазах стояли слёзы, но губы были сжаты в тонкую, напряжённую линию. Моя железная Лиза. Она не разревелась. Она кивнула.

— Я готова.

— Лёха, — я глянул на ординатора. — Свет. Больше света. Лампу прямо сюда. И если ты ещё раз дёрнешь крючком, я эту ногу сломаю тебе.

Лёха судорожно сглотнул, но лампу подвёл идеально. Луч сконцентрировался на кровавой луже, подсвечивая белесый край разорванной артерии, которую я сжимал левой рукой.

Я взял иглодержатель. Пальцы правой руки дрожали. Чёрт. Адреналин, боль от сломанной ноги и работа Системы, выжигавшей мои нейроны, делали своё дело. Я не мог позволить себе дрожь. Хирург с трясущимися руками — не хирург, а мясник.

— Система, — мысленно позвал я. — Дай стабилизацию. Правой кисти. Убери тремор.

«ЗАПРОС ОБРАБОТАН. СТАБИЛИЗАЦИЯ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ. ЭНЕРГОЗАТРАТЫ: КРИТИЧЕСКИЕ. РИСК ДЕГРАДАЦИИ ТКАНЕЙ ШЕЙНОГО ОТДЕЛА: 84 %»

Плевать на шею. Плевать на деградацию. Моя правая рука вдруг онемела, а затем замерла, став похожей на выточенный в станке механизм. Идеальная точность. Абсолютный контроль. Я превратился в машину для шитья сосудов.

Первый вкол. Игла прошла через интиму артерии, подхватывая краешек стенки. Нить скользнула, как змея. Лиза действовала молниеносно: её пинцет подхватывал нить, вытягивал, формировал идеальный хирургический узел. Её пальцы, маленькие, ловкие, потрясающе красивые даже в крови, работали в синхронном танце с моей каменной хваткой. Мы всегда понимали друг друга без слов, но сейчас это было чем‑то большим — почти телепатией двух людей, соединённых одним желанием: не дать этому маленькому сердцу остановиться.

— Узел тугой. Следующий стежок, — скомандовал я.

Сорок минут чистой, беспросветной пытки. Правая нога превратилась в источник пульсирующего пламени: сломанная кость тёрлась о мышечные волокна, и с каждым моим микродвижением, с каждым поворотом иглы боль била током, поднимаясь от голени в позвоночник и взрываясь в затылке фейерверком из белых мушек.

Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в простыню рядом с лицом Алисы. Её личико под кислородной маской было серым, и я молился всем богам, которых не существовало, чтобы анестезия держала её в глубоком сне, чтобы она не чувствовала, как какой‑то сумасшедший дядька лежит на ней и штопает её изнутри.

— Аркадий Петрович, — прохрипел я на двадцатой минуте. — Как давление?

— Держим. Еле‑еле, но держим, — голос анестезиолога звучал мрачно. — Но, Ким… тебе плохо. У тебя идёт пена изо рта. Тебе нужен наркоз.

— Дайте мне наркоз, и я расслаблю левую руку, — прошипел я сквозь зубы, накладывая очередной шов. Нить ложилась идеально, краешек к краешку, без малейшего натяжения. — А если я расслаблю руку, артерия сорвётся. Так что заткнитесь и вливайте эритроцитарную массу. Быстрее!

Мониторы пищали. Времени не существовало. Был только пульсирующий сосуд, моя мёртвая хватка и правая рука, творившая чудеса, пока остальное тело разваливалось на куски. Я чувствовал, как старею буквально на глазах: кожа на лице стягивалась, становилась сухой, как пергамент, суставы правой руки, стабилизированные Системой, трещали под нагрузкой. Но я шил. Стежок за стежком. Выворачивая сосуд, сшивая его «конец в конец», потому что иначе было не стянуть края.

Лёха стоял рядом, и краем глаза я замечал, как по его щекам катятся слёзы, смешиваясь с потом. Мой нелепый, вечно потеющий, вечно жующий ординатор плакал, как ребёнок, но руки его не дрожали. Он держал лампу так, словно от этого зависела его собственная жизнь.

— Молодец, Лёха, — выдохнул я, связывая последний узел. — Идеальный свет.

— Саша… — его голос был сдавленным. — Саша, ты живой?

— Анастомоз наложен, — я медленно, миллиметр за миллиметром, ослабил хватку левой руки. Каменные пальцы разжались, и кровь устремилась по восстановленному руслу. Никакого подтекания. Швы держали. Артерия пульсировала, наполняя печень живой, алой кровью. Мониторы девочки радостно запищали, выравнивая пульс и давление.