Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 20

Я не посмотрел в зеркало — не мог позволить себе отвлечься. Но система услужливо выдала подсказку:

'СТАРЕНИЕ ТКАНЕЙ: УСКОРЕННОЕ.

ТЕЛОМЕРЫ: КРИТИЧЕСКОЕ УКОРОЧЕНИЕ.

ВОЗРАСТ НОСИТЕЛЯ: 45 ЛЕТ (ПРОГНОЗ: +1 ГОД ЗА ЧАС РАБОТЫ)'.

Мне тридцать пять. Или уже сорок? Чёрт с ним. Я резал, сшивал, перевязывал сосуды. Печень была кошмаром, но мой мозг видел каждый миллиметр, каждый путь кровотока. Я направлял руки Игоря, заставлял его двигаться быстрее, точнее. Мы работали как единый организм, и этим организмом управлял я — ходячий мертвец в дорогом костюме.

На пятый час мне стало трудно дышать. Лёгкие словно обросли мхом, каждый вдох давался с усилием. Ноги онемели ниже колен — не от паралича, а оттого, что проклятая ткань, служившая мне каркасом, вытягивала из меня жизнь, чтобы поддерживать их функции. Я сыпался по частям. Кожа на руках стала сухой, как пергамент, суставы хрустели при каждом движении. Анастасия, которая умудрилась пролезть в оперблок под видом наблюдателя из министерства, стояла у стекла визорной и смотрела на меня с тем специфическим голодом, от которого хотелось принять душ с хлоркой.

— Ким, — вдруг сказала она в переговорник. Голос был томным и довольным. — Ты выглядишь потрясающе. Эта седина у висков… эти морщины… Ты словно античная статуя, которую медленно разрушает время. В тебе столько смерти. И столько силы.

— Анастасия, пошла к чёрту, — прохрипел я, не поворачивая головы. — И если ты ещё раз откроешь рот, я попрошу Лизу вставить тебе вентиляционную трубку.

Лиза стояла рядом, её глаза были красными от напряжения. Она видела, как я старею на глазах: как мои пальцы, ещё вчера ловкие и быстрые, стали узловатыми и неповоротливыми. Она молча протянула мне стакан с энергетиком — тёмной, вязкой жидкостью, пахнущей жжёным сахаром и кофеином.

— Пей, — коротко бросила она.

Я сделал глоток. Гадость. Но сердце забилось быстрее, и туман перед глазами рассеялся — на секунду.

— Спасибо, — я кивнул ей, и в этот момент наши глаза встретились. В её взгляде не было жалости. Был страх. И отчаянное, глухое желание ударить меня, встряхнуть, заставить бросить всё и лечь. Но она знала: я не брошу. Пока на столе лежат живые люди, я буду стоять.

— Восьмой час, — объявил анестезиолог. — Давление у старшей падает. Мы теряем кровь.

— Компенсируйте, — скомандовал я, накладывая зажим на кровоточащий сосуд. Руки дрожали. Мои руки! Они никогда не дрожали! Я сжал челюсти так, что зубы заскрипели, и заставил их замереть. Ещё немного. Ещё чуть‑чуть.

Система перед глазами мигала красным:

'ДЕГЕНЕРАЦИЯ ТКАНЕЙ: 58 %.

ВОЗРАСТ НОСИТЕЛЯ: 52 ГОДА.

ОСТАТОЧНЫЙ РЕЗЕРВ ЭНЕРГИИ: 4 %'.

Пятьдесят два года. Мне пятьдесят два. Я чувствовал это: спина гнулась, как у старика, суставы горели, а в глазах периодически темнело. Лиза регулярно совала мне под нос нашатырь — видимо, стащила из приёмного покоя — и вливала в меня новые порции энергетиков. Она не говорила ни слова, но её руки, подававшие мне инструменты, дрожали почти так же, как мои.

— Десятый час, — голос Лёхи из‑за спины. Он был бледным, как мел. — Саша, может, перерыв? На пять минут?

— Ни секунды, — я шагнул ближе к столу, и в этот момент моя левая нога — каменная, нечеловеческая — издала тихий, противный хруст. Микротрещина. Система тут же залила её сгустком аномальной энергии, но я почувствовал, как пол под ногами качнулся.

— Стоять, — прошептал я сам себе. — Стоять, кусок мяса.

Одиннадцатый час. Я почти не видел операционное поле: перед глазами плыли цветные пятна, виски сжимало, словно в тисках. Я делал свою работу на автопилоте, полагаясь на инстинкты и подсказки Системы, которая теперь работала на последнем издыхании. Мои волосы были абсолютно седыми, кожа стала дряблой и покрылась пигментными пятнами. Игорь Васильевич смотрел на меня с ужасом, но молчал. Он знал: если я упаду, всё закончится.

Двенадцатый час. Мы разделили печень. Главный рубеж пройден. Девочки теперь были отдельными организмами, связанными только кожей и несколькими крупными сосудами. Ещё немного. Ещё шаг.

— Саша, — голос Лизы прорвался сквозь гул в моей голове. — Тебе надо сесть. Пожалуйста.

— Я не могу сесть, Лиза, — я обернулся к ней, и она ахнула. Моё лицо… оно было лицом старика: морщины, провалы, мертвенно‑бледная кожа. — Если я сяду, я уже не встану. Давай заканчивать.

Тринадцатый час.

Я накладывал последний шов на грудину первой девочки. Руки слушались всё хуже, но я упрямо вдевал нить в иглодержатель. Моя правая, человеческая нога дрожала — не от усталости, а от перенапряжения. Она несла половину веса моего стареющего тела, в то время как левая, каменная нога, медленно разрушалась изнутри, рассыпаясь в пыль. Баланс был нарушен.

— Почти… — прошептал я, затягивая узел. — Ещё один…

Я потянулся за инструментом, слегка перенёс вес на правую ногу, чтобы дотянуться до лотка, который пододвинула Лиза. И в этот момент система в моей голове взорвалась каскадом алертов:

'КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СКЕЛЕТА!

ПЕРЕЛОМ БЕДРЕННОЙ КОСТИ (ПРАВАЯ)!

КОМПЕНСАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА!'

Громкий, влажный, тошнотворный хруст раздался где‑то внизу, под тканью моих идеальных брюк. Словно ломали сухую ветку. Моя правая нога подломилась. Боль — белая, калёная, невыносимая — ударила по нервам, как молотом. Мир качнулся. Я потерял опору.

— Нет! — крикнула Лиза, бросаясь ко мне.

Но было поздно. Я падал. Прямо вперёд — на стол, на открытую грудную клетку маленькой девочки, чьё сердце только что начало биться самостоятельно. Мои руки инстинктивно выбросились вперёд, пытаясь зацепиться за край стола, но они были слабы, как у младенца. Скальпель, который я держал в руке, полетел в сторону. А я рухнул — прямо в операционное поле, прямо в открытые ткани.

Темнота.

Глава 11

Абсолютный специалист

Хруст, с которым моя правая берцовая кость не выдержала нагрузки, был похож на звук ломающегося сухаря. Только сухарем была моя нога, а «вечеринкой» — операция по разделению сиамских близнецов, шедшая уже двенадцатый час. Внешний фиксатор, эта моя самодельная аномальная конструкция, выдержал многое. Но не привычку переносить вес на правую конечность, когда силы почти иссякли.

Мир качнулся, пол ринулся навстречу. Я рухнул вперёд, прямо на стерильную простыню, укрывавшую одну из девочек — старшую, Алису. Моё тело, отяжелевшее из‑за каменной левой руки и аномальной энергии, высасывавшей жизненные силы, распласталось по ребёнку, продавливая операционный стол.

— Ким! — голос Лёхи взлетел до ультразвука. Мой ординатор застыл с зажимом Фарабефа в трясущихся руках и смотрел на меня так, будто у меня посреди лба выросла третья ноздря. — Ты чего⁈ Саша!

Аркадий Петрович, наш анестезиолог, обычно невозмутимый настолько, что его не вывел бы из себя даже ядерный взрыв, выронил шприц. Он уставился на меня поверх очков с толстой оправой, и его челюсть, казалось, исполнила сольный танец на груди.

— Александр Сергеевич… — прохрипел он, и в его голосе, за тридцать лет работы не знавшем паники, теперь звенел откровенный ужас. — У вас перелом. Вы упали. Нам нужно…

Я не собирался отключаться. Боль была такой, словно в берцовую кость залили расплавленный алюминий, а потом взялись дорабатывать напильником. Мозгу отчаянно хотелось покинуть черепную коробку и отправиться в отпуск куда‑нибудь на Багамы. Но я хирург. А хирурги не падают в обморок над пациентом — это дурной тон.

— Не трогать! — заорал я, хватая ртом воздух. Голос сорвался, стал сиплым, скрежещущим, как несмазанная телега, но в операционной его услышали все. Даже аппараты ИВЛ, казалось, на секунду умолкли. — Продолжать!

Лёха замер с поднятыми руками, словно манекен на распродаже. Аркадий Петрович побледнел до цвета свежего хирургического халата.