Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 16
Козлов замер. В его чёрных глазах шла борьба: разум против безумия, наука против мании. Секунда. Две. Три. Я уже думал, что получилось. Что я достучался до него. Но тут он вдруг улыбнулся. Улыбкой человека, который только что решил самую сложную задачу в своей жизни.
— Нет, Александр, — сказал он тихо. — Ты лжёшь. Ты хочешь забрать это у меня. Ты завидуешь. Ты — калека, а я — бог. И я знаю, что делать. Мне не нужна твоя помощь. Мне нужна твоя кровь!
Он шагнул вперёд — быстро, слишком быстро для обычного человека. Паша и Гена синхронно схватили Лизу, которая попыталась ударить Козлова дефибриллятором. Она кричала, звала на помощь, но два гиганта держали её, как клещи.
— Лиза! — я дёрнулся в коляске, пытаясь встать, но мёртвые ноги не дали мне шанса. Проклятие! Система! Помогите!
Система в голове молчала. Ноль процентов резерва. Я был пуст. Просто кусок мяса на колёсиках.
Козлов подошёл вплотную. Я чувствовал его дыхание — сладковатое, с запахом гниющих фруктов. Его рука со шприцем метнулась вперёд. Я попытался отмахнуться левой, каменной рукой, но он был быстрее. Намного быстрее. Игла блеснула в свете люминесцентных ламп.
Укол.
Резкая, обжигающая боль вонзилась в шею, прямо в яремную вену. Я почувствовал, как ледяная жидкость врывается в кровоток, разливаясь по телу огненной рекой. Это была не просто кровь. Это был концентрат чистого, дистиллированного безумия.
— Да! — заорал Козлов, отшагивая назад. — Расти! Стань богом!
Мир перед глазами взорвался. Боль, свет, тьма — всё смешалось в одном безумном водовороте. Шея горела, словно туда залили жидкий азот, а потом подожгли. Система, которая до этого молчала, вдруг взвыла, как сирена воздушной тревоги. Но это был не обычный сигнал. Голос в голове зазвучал не механически. Он звучал… испуганно.
«Ошибка! Обнаружен чужеродный код! Права администратора скомпрометированы! Перезапись…»
Перед глазами замелькали красные строки, сливаясь в сплошной поток. Я чувствовал, как моё тело — парализованное, беспомощное — начинает дёргаться. Не по моей воле. По чужой. Козлов что‑то кричал, Лиза звала на помощь, но их голоса тонули в гуле, заполнившем мою черепную коробку. Чужеродный код. Перезапись. Кто‑то пытался взломать меня, выкинуть меня из собственного тела, забрать контроль.
«Перезапись… 10 %… 20 %…»
Я упал. Вернее, моё тело упало. Коляска опрокинулась, и я рухнул на холодный, липкий пол, среди осколков колб и пролитых реактивов. Моя левая рука, чёрная и каменная, скребла по кафелю, пытаясь зацепиться, но пальцы не слушались. Они двигались сами по себе, ломая плитку.
«Перезапись… 40 %…»
Мои глаза. Я не мог их закрыть. Они смотрели в потолок, на мигающий свет лампы, и я видел, как на краю зрения появляется что‑то новое. Тёмное. Маслянистое. Щупальца чужой воли, обвивающие мой разум.
«Права администратора скомпрометированы! Попытка изъятия носителя…»
— Нет, — прохрипел я, чувствуя, как кровь заполняет рот. — Это… моё… тело…
Но система не слушала. Козлов не слушал. Никто не слушал. Чужеродный код продолжал свою работу, стирая меня, стирая Александра Кима — хирурга, калеку, человека. Перезапись. Полная. Безвозвратная.
«Перезапись… 85 %… 90 %… 95 %…»
Последнее, что я увидел, прежде чем тьма поглотила сознание, — лицо Козлова. Он склонился надо мной, и на его фарфоровой маске сияла торжествующая улыбка.
— Бог рождён, — прошептал он.
А потом свет погас. И остался только голос. Чужой. Холодный. Абсолютный.
«Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.»
Глава 8
Перезагрузка системы
Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.
Голос в голове звучал неестественно, словно синтезированный, холодный и чужой. Я лежал на полу, уткнувшись носом в липкий кафель, и остро ощущал, что моё тело больше не подчиняется мне. Это не было похоже на то, как марионетку дёргают за нити. Хуже — я стал полем битвы двух воль, двух программ, сцепившихся в смертельной схватке.
Шея горела — не так, как горит кожа от скальпеля или йода, а изнутри, будто мне в яремную вену залили расплавленный свинец. Я с трудом повернул голову. Козлов стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел с напряжённым ожиданием, как ребёнок, который вот-вот лопнет воздушный шарик. Его глаза горели лихорадочным огнём.
— Ну? — выдохнул он, и его губы дрожали от нетерпения. — Чувствуешь? Чувствуешь, как рвутся цепи человеческого?
— Ощущение такое, будто мне в шею влили дешёвый энерджайзер, — прохрипел я, пытаясь приподняться. Левая рука, тяжёлая, каменная, скребла по полу, но пальцы не слушались — они подёргивались, словно к ним подключили источник переменного тока. — Виктор, ты дурак. Это не божественность. Это острая аутоиммунная реакция.
Он отступил на шаг, и его фарфоровое лицо исказилось.
— Что?
— Отторжение, Виктор. Как при пересадке почки, только вместо почки ты мне впихнул свой мусор, — я закашлялся, и на губах осталась кровавая пена. — Мой организм тебя ненавидит. Моя кровь тебя ненавидит. И, что немаловажно, я тебя ненавижу.
Это была чистая правда. Система внутри меня билась в агонии. Чужеродный код Козлова пытался переписать мои нейронные связи, но натыкался на глухую стену моего упрямства, на жёсткую, выработанную годами хирургической практики волю. Моё тело воспринимало его «божественный» матрикс как инфекцию, как грязь, которую нужно выжечь любой ценой.
Я попытался опустить глаза, чтобы посмотреть на шею. Кожа ниже челюсти чернела прямо на глазах. Живая, здоровая ткань покрывалась тёмными, маслянистыми пятнами, которые медленно ползли вверх к лицу и вниз к груди. Это напоминало некроз или татуировку, нанесённую неумелой, дрожащей рукой.
Перед внутренним взором бешено мигали строки системных уведомлений:
'ОШИБКА СИНХРОНИЗАЦИИ. ЧУЖЕРОДНЫЙ КОД АКТИВЕН.
АУТОИММУННЫЙ ОТВЕТ НОСИТЕЛЯ: КРИТИЧЕСКИЙ.
ПРОГНОЗ: СМЕРТЬ НОСИТЕЛЯ ЧЕРЕЗ 00:04:30'.
Четыре с половиной минуты. Замечательно. Я лежал на полу среди осколков колб, рядом стоял безумный фармацевт, одержимый манией величия, а в углу два его санитара‑мутанта держали Лизу. Моя железная Лиза. Она молчала, только смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В её взгляде читалось всё: страх, отчаяние и готовность рвать зубами, если понадобится.
— Саша! — крикнула она, дёргаясь в хватке Паши. — Саша, что с тобой⁈
— Кожа стала модной, Лиз, — выдавил я, пытаясь улыбнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Весьма в готическом стиле. Анастасия была бы в восторге.
Козлов вдруг расхохотался — громко, истерично, запрокинув голову.
— Ты просто сопротивляешься! Ты боишься своего величия! Я тоже боялся, Александр! Но потом я принял это! Прими и ты!
Он шагнул ко мне, занося ногу для удара. И в этот момент моё тело конвульсивно дёрнулось — не от его пинка, а от внутреннего взрыва. Чужая воля попыталась захватить контроль над моим мозгом. Это было мерзко, словно кто‑то скользкими пальцами полез в мои мысли, пытаясь выудить оттуда пароль. В голове загудел приказ: «Падай ниц. Служи. Слушай создателя».
Но этому не бывать.
Я хирург. Я привык отсекать всё лишнее, всё, что мешает жить. И сейчас пациентом был я сам. Мне не нужно было убивать себя, чтобы остановить эту заразу. Нужна была очистка. Банальный плазмаферез — процедура, при которой кровь пропускают через фильтр, удаляя токсины, антитела и прочую дрянь, а затем возвращают обратно. В моём случае токсином был сам Козлов с его божественным комплексом.
Но где взять аппарат для плазмафереза посреди разгромленной лаборатории? Нигде. Зато у меня была левая рука.
Я посмотрел на неё. Чёрная, каменная, с пульсирующими фиолетовыми венами — мой персональный аномальный реактор. Система заблокировала пять процентов резерва из‑за «компрометации прав администратора», но если я смогу перехватить кровоток… если смогу направить заражённую кровь через эту руку… моя аномальная плоть сожжёт чужой код, как вирус сжигает бактерию.