Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 15

— Ну? — выдохнул он, и его губы дрожали от нетерпения. — Чувствуешь? Чувствуешь, как рвутся цепи человеческого?

— Ощущение такое, будто мне в шею влили дешёвый энерджайзер, — прохрипел я, пытаясь приподняться. Левая рука, тяжёлая, каменная, скребла по полу, но пальцы не слушались — они подёргивались, словно к ним подключили источник переменного тока. — Виктор, ты дурак. Это не божественность. Это острая аутоиммунная реакция.

— Что Козлов? У него крыша поехала от скидок в аптеке?

— Хуже, — Лиза подошла вплотную и наклонилась ко мне. Запах её кожи — антисептик, кофе и что‑то горьковатое, цветочное, строгое — ударил в голову. — Он украл твою кровь.

Мои мысли на секунду замерли, а потом понеслись вскачь, перебирая варианты. Мою кровь. Ту самую, в которой плавает осколок проклятого матрикса. Которая способна прожигать позвоночники и отключать чужие аномалии. Чёрт. Чёрт. Чёрт!

— Как? Когда?

— Ночью. Он пробрался в лабораторию, пока мы были в операционной. Взломал свинцовый контейнер. Там были остатки твоей крови на осколках… и те образцы, что я не успела сдать в лабораторию. — Она сглотнула. — Я виновата, Саша. Я должна была…

— Перестань, — оборвал я. — Никто не мог предвидеть, что наш фармацевт вдруг решит стать алхимиком. Где он сейчас?

— В своём отделении. Но, Саша… он не один. Он ввёл себе эту дрянь.

Я смотрел на неё, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Человек, не имевший никакой аномальной совместимости, вколол себе концентрат проклятой ткани? Это было не просто самоубийство. Это могло стать угрозой для всего живого вокруг.

— И что с ним стало?

— Он думает, что он бог, — тихо сказала Лиза. — А его охранники… санитары Паша и Гена… они пьют его кровь. Буквально. Он их чем‑то заразил. Они двигаются… как ниндзя. Синхронно. На это жутко смотреть.

Я прикрыл глаза. Великолепно. Просто великолепно. Сумасшедший учёный, возомнивший себя творцом, два мутанта‑пешки и я — калека на колёсах. Ближний бой исключён. Я даже в туалет сам дойти не могу, а тут надо сражаться с фармакологическим мессией. Ситуация была безнадёжной, но сдаваться я не собирался.

— Вези меня к нему, — сказал я.

Лиза кивнула, не задавая лишних вопросов. Она покатила мою коляску по коридору. Мимо пробежала Света с подносом, на этот раз с ромашковым чаем. Увидев нас, она замерла, её глаза мгновенно наполнились слезами. Эта девочка умела плакать по любому поводу, даже когда просто роняла ручку. Но сейчас её интуиция явно била тревогу.

— Александр Сергеевич! — она бросилась наперерез, едва не расплескав чай. — Не ходите туда! Там страшно! Я слышала, как Паша хрустел костями…

— Света, — я мягко взял её за локоть своей мёртвой, каменной левой рукой. — Мне нужно разобраться с этим. Иди в ординаторскую. Запри дверь и не выходи, пока я не вернусь. Хорошо?

Она кивнула, глотая слёзы, но послушалась. Моя добрая, преданная помощница. Если бы не она, эту клинику давно бы накрыл хаос. Пока мы ехали в лифте, я пытался выстроить план. Сила против силы не сработает. Козлов, если он действительно ввёл себе матрикс, обладает регенерацией. Мои удары — что каменной рукой, что словами — его не остановят. Но у каждого безумца есть слабость. Мания величия. Ей можно управлять, как ревностью или страхом. Нужно только дёрнуть за правильную ниточку.

Дверь фармакологического отделения была распахнута настежь. Внутри царил разгром: стеллажи повалены, колбы разбиты, в воздухе висел кислый, тошнотворный запах гнили и чего‑то сладкого, приторного, похожего на прокисший сироп. На полу валялись десятки пустых шприцев.

— Козлов! — крикнул я, въезжая в отделение. Лиза осталась у двери, сжимая в руках тяжёлый дефибриллятор, который прихватила по пути. На неё было страшно смотреть, но я знал: она не отступит.

Тишина. Потом — шорох. Из‑за упавшего холодильника вышли двое. Паша и Гена. Здоровенные санитары, которых я всегда считал простыми и недалёкими. Сейчас они выглядели иначе: осанка идеальная, мышцы перекатываются под кожей ритмично, как поршни. Глаза мутные, зрачки сужены до точек. Движения синхронные, словно у часовых механизмов. Они шагнули влево, затем вправо, перекрывая мне путь. Ниндзя из морга. Кто бы мог подумать.

— Пропустите, — ровно сказал я.

Они не ответили. Только склонили головы набок, будто прислушиваясь к чему‑то, чего я не слышал. И тут появился он.

Виктор Козлов. Вернее, то, что от него осталось. Лысина исчезла, её заменили густые, чёрные волосы, похожие на проволоку. Морщины разгладились, кожа приобрела неестественный, фарфоровый блеск. Он выглядел лет на тридцать моложе. Но глаза… глаза были как две чёрные дыры, в которых тонуло здравомыслие. На нём болтался белый халат, а в руке он держал огромный шприц. В нём плескалось что‑то тёмное, густое, с фиолетовым отливом. Моя кровь. Точнее, концентрат моей крови.

— Александр! — Козлов расплылся в улыбке, растянувшейся чуть шире, чем позволяли человеческие связки. — Ты пришёл! Я знал, что ты придёшь!

Его голос звучал слишком восторженно, как у ребёнка, показывающего родителям свой первый рисунок. Только рисунок был нарисован кровью, а родители — парализованный калека и его безумный коллега.

— Виктор, — я постарался говорить спокойно. — Какого чёрта ты творишь? Ты же понимаешь, что эта дрянь тебя убьёт?

— Убьёт? — он расхохотался, и звук этот был неприятным, скрежещущим. — Она меня омолодила! Я чувствую… я чувствую каждый атом своего тела! Клетки делятся, Александр! Они поют! Это не просто регенерация, это трансценденция! Я перешагнул через смерть!

Он шагнул ближе. Паша и Гена синхронно отступили, освобождая ему дорогу. Хорошо. Значит, командует он. Без него эти двое просто встанут и будут смотреть в стену. Нужно бить по голове. По его эго.

— Виктор, послушай, — я поднял правую руку ладонью вперёд. — Ты ввёл себе микродозу. Верно? Ты же не идиот, чтобы колоть всё сразу.

— Разумеется! — он выпятил грудь, словно голубь. — Я учёный! Я провёл расчёты! Доза в 0,05 миллиграмма на килограмм веса дала идеальный эффект! Ткани регенерируют, пигментация восстановилась…

— А личность? — перебил я. — Ты чувствуешь себя собой, Виктор? Или кем‑то другим?

Он замер. Улыбка дрогнула, но тут же вернулась, ещё шире.

— Личность — это иллюзия! Ограничение! Я сбросил оковы разума! Я вижу формулы, Александр! Я вижу, как работает проклятие! Оно не разрушает, оно строит! Строит нового человека! И ты… — он указал на меня шприцем, как дирижёр палочкой. — Ты — ключ! В тебе полная доза! В тебе живёт бог, запертый в парализованном теле! Я должен его освободить!

Бред. Грандиозный, масштабный бред. Но в нём была своя логика. Козлов всегда был на вторых ролях. Тихий лаборант, завидовавший хирургам, их славе, их власти над жизнью и смертью. Теперь он решил стать богом, используя меня как инкубатор. Какой кошмар. Меня сейчас изматывает каждый шаг, а этот псих решил сделать из меня аватару.

— Виктор, — я перешёл на низкий, вкрадчивый тон, тот самый, которым уговариваю пациентов не дёргаться на столе. — Ты говоришь, что видишь формулы. Но что ты видишь на самом деле? Хаос. Твоя регенерация — это побочный эффект, как тошнота от химиотерапии. Ты не управляешь процессом. Ты — раб матрикса. Он сожрёт твой мозг через неделю. Оставит от тебя овощ с идеальной кожей. Иди сюда. Давай поговорим. Как коллеги. Ты же хочешь понять, как работает матрикс на самом деле? Не через манию величия, а через науку?

Я видел, как он колеблется. Его глаза на секунду стали осмысленными. Манипуляция. Мой единственный козырь. Я не мог драться, не мог убежать. Но я мог играть на его тщеславии. Боги любят, когда им льстят. Боги любят, когда их признают.

— Наука… — прошептал он. Шприц опустился на дюйм. — Да. Я хочу понять…

— Тогда положи шприц, — мягко сказал я. — И давай обсудим твои расчёты. Я врач, Виктор. Я единственный, кто может тебе помочь. Без меня ты просто сойдёшь с ума. Твои ниндзя меня не спасут.