Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 14

Я ударил его. Правой, живой рукой. Прямо в идеальный, помолодевший подбородок. Это был жалкий удар — я сидел в кресле, без опоры, без вложенного веса тела. Дмитрий даже не покачнулся. Он просто улыбнулся шире и схватил меня за горло.

— Видишь, Ким? — бормотал он, сжимая пальцы. — Ты тоже хочешь этого. Ты устал быть калекой. Ты устал от боли. Вдохни. Просто вдохни. И ты вспомнишь, что твои ноги всегда были здоровыми. Что ты танцевал на выпускном. Что твоя мама пекла лучшие в мире пирожки.

Темнота поползла по краям зрения. Хватка была чудовищной. Я дёрнулся, пытаясь дотянуться каменной рукой до его лица, но он держал меня на вытянутой руке, как котёнка. Система перед глазами взвыла:

КРИТИЧЕСКОЕ ПАДЕНИЕ КИСЛОРОДА В КРОВИ

ВРЕМЯ ДО ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ: 0:00:07… 0:00:06…

Тьма уже не просто ползла по краям зрения — она сжимала его, как тиски, оставляя лишь узкую щель, в которой плясало перекошенное от восторга лицо Дмитрия Борисовича. Его пальцы, горячие, словно раскалённые прутья, вдавливались в мою шею.

«Пирожки… мама… выпускной…» — его слова дробились в сознании, смешиваясь с хрипом, который я уже не мог удержать. И вдруг сквозь этот хаос пробилась мысль — чёткая, ледяная, спасительная.

Пирожки.

Света и её пирожки. Эта дрянь не просто стирала память. Она вытаскивала наружу навязчивые, прилипчивые образы, которые крутились у человека в голове последние дни, и вплетала их в ложное прошлое. Значит, эффект держался на инерции восприятия. Значит, он не был абсолютным. Значит, его можно было пробить.

Я перестал дёргаться. Перестал пытаться дотянуться до него каменной рукой. Вместо этого я обмяк — совсем, до последней капли сопротивления. Дмитрий Борисович на секунду ослабил хватку, решив, что я сдаюсь.

— Ты прав… — прохрипел я, глядя ему прямо в эти чёрные, маслянистые зрачки. — Я устал. Я так устал быть калекой. Пусть всё будет хорошо… Пусть я снова смогу ходить…

Его улыбка стала шире, почти счастливой. Он чуть наклонился, будто хотел прошептать мне какую‑то утешительную ложь, которая должна была окончательно добить меня.

И в этот миг я ударил.

Не кулаком. Не энергией. Я ударил тем, что у меня оставалось, — болью. Той самой, что годами жила во мне, въелась в кости, пропитала каждую клетку. Я сфокусировал её, сжал в тугой, жгучий комок и через прикосновение своей каменной руки послал этот импульс прямо в его запястье, в ту самую точку, где его кожа соприкасалась с моей.

Это не был разряд. Это был крик. Беззвучный, но такой громкий, что, казалось, должны были лопнуть стёкла в радиусе километра.

Дмитрий Борисович взвыл. Он отлетел назад, будто его швырнуло взрывной волной, и рухнул на пол, хватаясь за почерневшее запястье. Кожа в месте контакта пузырилась, покрывалась коркой, словно её обожгло изнутри. Его лицо исказилось не от эйфории, а от настоящей, животной боли. И в этом искажении на долю секунды проступила его настоящая маска — усталого, циничного, измученного человека, которого я знал годами.

Я жадно втянул воздух, чувствуя, как лёгкие снова наполняются, как тьма отступает. Кашляя, я развернул кресло к щитку. Третья задвижка всё ещё была поднята, и воздух с рёвом рвался в трубы.

— Нет уж, — прохрипел я. — На сегодня веселья хватит.

Собрав остатки сил, я обеими руками — живой и каменной — вцепился в рычаг. Каменная рука, несмотря на почерневшую, потрескавшуюся поверхность, была по‑прежнему сильнее любой гидравлики. Я навалился всем весом, который мог удержать в этой проклятой коляске, и рванул вниз.

Металл протестующе взвизгнул, потом хрустнул, и задвижка наконец встала на место. Воздуховод захлебнулся и затих. Рёв сменился сдавленным шипением, а потом и вовсе стих.

— Конец песне, — выдохнул я, падая обратно в кресло и чувствуя, как из последних сил дрожат мышцы.

Дмитрий сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Он больше не кричал. Он тихо всхлипывал, прижимая к груди обожжённую руку. По его лицу, теперь уже не молодому и не идеальному, катились слёзы, смывая с кожи иллюзию.

— Это ложь… — шептал он, глядя перед собой невидящими глазами. — Мои родители гордились мной… Я не брал взяток… Я хороший человек…

— Ты вор, Дмитрий, — я подъехал к нему и положил тяжёлую каменную руку ему на плечо. Она была холодной, как приговор. — Но теперь у тебя есть шанс им не быть. Когда эта дрянь выветрится, ты вспомнишь правду. И поверь, она будет больнее моего удара.

В этот момент раздался резкий, металлический лязг. Дверь технического этажа с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Я дёрнулся, ожидая увидеть Лизу или, на худой конец, охрану.

Но это была не Лиза.

Из лифта, мягко ступая, вышел человек, которого я считал мёртвым. Профессор Козлов. Тот самый гений, который когда‑то руководил исследовательским отделом, а потом пропал после взрыва в лаборатории. Тот, чьи безумные идеи о сращивании человека и проклятия привели к тому, что я теперь сижу в этой коляске.

Он выглядел… безупречно. Это было первое слово, которое пришло мне на ум. Ни одной морщины. Кожа гладкая, сияющая, будто у юноши. Спина прямая, движения плавные, уверенные. На нём был свежий, ослепительно белый халат, и он шёл так, словно под ногами у него были не ржавые металлические плиты, а облака.

Но глаза… В них не было ни капли человеческого тепла. Только чистый, фанатичный огонь. Огонь человека, который нашёл свой смысл и теперь готов сжечь ради него весь мир.

В руке, затянутой в тонкую латексную перчатку, он держал шприц. Огромный, с толстыми стенками. Внутри медленно пульсировала густая чёрная жидкость — будто живое сердце, запертое в стеклянной ловушке.

Я замер. Даже Дмитрий перестал всхлипывать и уставился на Козлова с открытым ртом.

— Козлов, — выдохнул я. — Ты сдох.

— Смерть — это лишь неудачная гипотеза, Александр, — мягко произнёс Козлов. Его голос звучал бархатно, убаюкивающе, от чего становилось только страшнее. — Я видел её. Я был по ту сторону. И я вернулся, чтобы нести свет.

Он сделал ещё один шаг ко мне. Кресло упёрлось в стену — отступать было некуда.

— Ты пытался остановить эволюцию, — Козлов покачал головой, словно укоряя нерадивого ученика. — Ты отрезал себя от дара. Ты променял силу на жалкую человеческую слабость. Но я не в обиде. Твой отказ… он стал моим вдохновением. Я понял, как очищать проклятие. Как делать его совершенным.

Он поднял шприц. Чёрная жидкость внутри забилась быстрее, словно чувствуя близость моего аномального поля, отзываясь на него, как хищник на запах крови.

— Я наконец‑то синтезировал твою сыворотку, Ким, — улыбнулся Козлов, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Твою эволюцию!

Глава 7

Формула безумного ученого

Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.

Голос в голове звучал неестественно, словно синтезированный, холодный и чужой. Я лежал на полу фармакологического отделения, уткнувшись носом в липкий кафель, и остро ощущал, что моё тело больше не подчиняется мне. Это не было похоже на то, как марионетку дёргают за нити. Хуже — я стал полем битвы двух воль, двух программ, сцепившихся в смертельной схватке.

Шея горела — не так, как горит кожа от скальпеля или йода, а изнутри, будто мне в яремную вену залили расплавленный свинец. Я с трудом повернул голову. Козлов стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел с напряжённым ожиданием, как ребёнок, который вот-вот лопнет воздушный шарик. Его глаза горели лихорадочным огнём.

Виктор Козлов. Тот самый тихий, лысый мужчина в очках с толстой оправой, заведующий фармакологическим отделением, вечно шуршавший бумажками и жаловавшийся на нехватку реагентов. Последний человек, от которого я ожидал проблем. Но он исчез. На его месте стоял безумец в белоснежном халате, с разгладившейся кожей и глазами, в которых тонуло здравомыслие. А в его руке был шприц с остатками моей крови.