Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 13

Проклятье. Вот оно. Перепись памяти. Проклятая пыль, которую я видел в лаборатории, не просто вызывала эйфорию. Она вытаскивала наружу самые светлые, самые желанные фантазии человека — те, о которых он тайно мечтает в три часа ночи, — и превращала их в реальность, стирая прошлое.

Семён Исакович никогда не видел трактора, кроме как на выставке в «Крокус‑Экспо». А его бабушка умерла, когда ему было три года, оставив ему в наследство лишь счёт в швейцарском банке и привычку смотреть на всех свысока. Но сейчас он искренне верил, что был праведным пастухом.

— Это ингаляции, — пробормотал я, чувствуя, как мозг переключается в режим турбо‑расчёта. — Они дышат этой пылью. Та дрянь, что была в титановых пластинах, не только в твёрдом виде держится. Кто‑то запустил её в вентиляционную систему. Но поражает она только тех, кто делает ингаляции. Пар, влага — идеальный транспорт для микроспор. Они попадают в лёгкие, потом в кровь и прямиком в мозг. Центр удовольствий работает на максимум, а участок, отвечающий за реальные воспоминания, просто сгорает.

Система внутри меня вдруг ожила, подтверждая догадки. Перед глазами замелькали графики и диаграммы:

ОБНАРУЖЕН МАССОВЫЙ ТОКСИЧЕСКИЙ КОНТАМИНАТ

ПУТЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ: АЭРОЗОЛЬНЫЙ (ВЛАЖНЫЙ)

ПОРАЖЕНИЕ ЦНС: 100 % (СИНДРОМ ЛОЖНОЙ НОСТАЛЬГИИ)

ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ БЛОКИРОВКА ИСТОЧНИКА

Примечательно, что система не предлагала мне расслабиться. Она требовала действий.

— Лиза! — я резко развернул кресло. — Мы должны перекрыть главную вентиляционную задвижку. Она на техническом этаже, прямо над VIP‑крылом. Если пыль пойдёт дальше, в обычные палаты, мы получим клинику счастливых, но абсолютно потерянных людей.

— Но как мы туда попадём? Там кодовый замок, а ключи только у…

— У Дмитрия Борисовича, — закончил я. — Где наш главврач?

— Он у себя в кабинете, — подала голос Света, всё ещё сжимая в руках пакет с пирожками. — Заперся. Сказал, что его никто не должен беспокоить. Он… он странно себя вёл.

— Странно — это как?

— Он улыбался, — Света поёжилась. — По‑настоящему улыбался. Как маленький мальчик.

Мой желудок сжался в ледяной комок. Дмитрий Борисович. Наш главврач, чья главная гордость заключалась в умении так изящно воровать из бюджета клиники, что этому можно было бы преподавать в Гарварде. Если он вдохнул эту дрянь…

— Беги в его кабинет, — рявкнул я Лизе. — Спрячь его ингалятор. Выброси в окно, если надо! А я еду на технический этаж.

— Саша, ты не можешь…

— Могу! — я ударил каменной рукой по подлокотнику, и пластик разлетелся на куски. — У меня нет ног, зато голова сейчас работает быстрее, чем весь наш консилиум вместе взятый! Я разберусь с вентиляцией. Ты — с Дмитрием. Света, оставайся здесь. Не пускай никого в палаты, где есть ингаляторы. Объяви карантин. Хоть чуму придумай!

Я рванул кресло к лифту, отказываясь думать о том, сколько ещё месяцев жизни сожгут мои мышцы, если мне снова придётся прибегнуть к проклятой энергии. Сейчас это было неважно. Если я не остановлю этот карантинный блюз, месяцев жизни у меня вообще не останется.

Технический этаж встретил меня гулом мощных турбин и запахом машинного масла. Здесь было душно, а вентиляционные трубы, опутанные проводами, тянулись вдоль стен, словно артерии гигантского монстра. Я ехал по узкому коридору, ориентируясь по схеме, которую система услужливо подсвечивала в моём сознании зелёным маркером.

Главный распределительный щит находился в конце коридора. Он гудел, но заслонки были полностью открыты, загоняя воздух в систему с утроенной силой. Кто‑то уже подкрутил настройки.

Я подкатил к щитку и замер. На панели управления, прямо поверх предупреждающей таблички, была нарисована маленькая чёрная галочка. Знак, который я уже видел. Знак тех, кто делает бизнес на проклятиях.

Мой мозг мгновенно выдал раскладку. Чтобы заблокировать подачу воздуха в VIP‑крыло, нужно вручную опустить три стальные задвижки. Они были тугими, рассчитанными на силу двух здоровых рук. У меня была одна живая рука и одна каменная.

— Ладно, Ким, — прошептал я, вытирая пот со лба. — Пора поработать грузчиком.

Я упёрся левой рукой в первую задвижку. Каменная плоть содрогнулась. Система предупреждающе пискнула: оставалось три процента резерва. Я не мог использовать разряд. Нужна была грубая, тупая физическая сила.

Я давил изо всех сил. Чёрные вены на руке вздулись, пульсируя ядовитым светом. Металл скрипел, сопротивляясь. Мои неподвижные ноги соскользнули с подножек кресла, и я повис в воздухе, удерживая себя на весу только за счёт поручня правой рукой, пока левая медленно, миллиметр за миллиметром, тянула стальной рычаг вниз.

Хруст. Щёлчок. Задвижка встала на место. Воздуховод слева затих.

Одна вниз. Две сверху. Я перехватился, чувствуя, как правая рука немеет от напряжения. Вторая пошла легче — видимо, хватка у моей проклятой клешни была покрепче любого гаечного ключа. Скрежет, удар. Готово.

Третья.

Я потянулся к ней, когда услышал шаги. Не Лизы. Не Светы. Тяжёлые, уверенные шаги человека, который точно знает, чего хочет.

Из полумрака коридора вышел Дмитрий Борисович.

На первый взгляд, с ним было всё в порядке. Даже слишком. Он всегда сутулился, его костюмы топорщились на животе, а взгляд был взглядом загнанного бухгалтера. Но сейчас передо мной стоял другой человек. Спина прямая, как струна. Плечи расправлены. Он скинул пиджак, и его рубашка была расстёгнута на три пуговицы, открывая грудь, которая… которая не обвисла, как положено пятидесятилетнему бюрократу. Она была подтянутой, словно он последние десять лет только и делал, что качал железо.

Но самое страшное было в его лице. Морщины разгладились, подбородок стал твёрже. Он выглядел лет на десять моложе. А вот его глаза… Глаза были безумны. Расширенные зрачки плавали в белках, как капли нефти в воде, и в них плясал абсолютный, евангельский восторг.

— Дмитрий Борисович, — выдохнул я, не отпуская третью задвижку. — Вы здесь? Лиза вас искала.

— Лиза? — он улыбнулся. Улыбка была жуткой, натянутой до ушей. — Какая милая девочка. Я помню, как учил её кататься на велосипеде. Она упала, разбила коленку, а я нёс её на руках и пел песню. Я был таким хорошим отцом, Ким. Таким хорошим!

Меня передёрнуло. У Дмитрия не было детей. Никогда не было. Три развода из‑за одержимости работой и деньгами. Он не учил Лизу кататься на велосипеде, он два года назад оштрафовал её за опоздание на пять минут!

— Дмитрий, послушай меня, — я старался говорить ровно, хотя рука на задвижке дрожала. — Тебя отравили. Эта пыль в вентиляции меняет твою память. Ты никогда не был хорошим отцом. Ты украл деньги из пенсионного фонда клиники в прошлом году. Ты брал откаты у поставщиков оборудования. Ты бросил жену, когда она заболела. Это реальность, Дмитрий. Ты — вор и подонок.

Я знал, что делаю. Жёстко? Да. Но мне нужно было пробить эту эйфорию, вызвать шок, вернуть его в настоящее, где всё плохо, но оно — настоящее.

Его улыбка дрогнула. На секунду, на долю секунды в глазах мелькнуло что‑то живое, человеческое — ужас и боль осознания. Но тут же погасло, затянутое чёрной пеленой.

— Неправда, — прошептал он, шагая ко мне. Кулаки сжались. — Я никогда не воровал. Я заработал всё честным трудом. Я помогал людям. Я строил больницы для бедных. Мои родители гордились мной!

Он подошёл вплотную, навис надо мной. От него пахло тем же сладким, приторным запахом жжёного сахара и гнилых груш. Его глаза оказались совсем близко — чёрные, пустые, счастливые.

— Не порть мне это, Ким, — прошипел он, и его рука легла на мою левую руку, сжимавшую задвижку. Пальцы были горячими, как утюг. — Не порть мой праздник. Я наконец‑то счастлив. Я наконец‑то чист. Оставь вентиляцию. Пусть все станут чистыми. Пусть все вспомнят, как было на самом деле!

Он потянул меня на себя. Каменная рука не выдержала рывка — я выпустил рычаг, и задвижка с лязгом отскочила обратно вверх. Воздух снова с рёвом пошёл в трубы.