Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 10

И вдруг — озарение.

Резонанс Шумана. 7,8 Гц. Та самая частота, на которой работала дрянь в пластинах. Если создать встречную волну… если наложить на неё противофазу…

Мои пальцы, прижатые к коже Лизы, начали вибрировать, подстраиваясь под ритм аномального поля. В груди разгорался жар, выжигая изнутри, но я цеплялся за эту боль, как за якорь. Система наконец выдала схему — грубую, сырую, но рабочую.

Я начал шептать, почти не слыша собственного голоса:

— Давай, давай… работай.

Вибрация в пальцах усилилась. По коже Лизы пробежала лёгкая рябь, как от брошенного в воду камня. Шип на её шее дёрнулся, будто пытаясь уйти от прикосновения, но было поздно. Частота моего поля начала перекрывать его сигнал, гасить его, ломать структуру.

«Уровень ассимиляции: 89 %… 88 %… 87 %…»

Цифры на внутреннем экране поползли вниз. Медленно, мучительно медленно, но поползли.

Лиза тихо застонала. Её веки дрогнули.

— Саша? — прошептала она, и в этом голосе было столько облегчения, что у меня внутри что‑то сжалось.

«Уровень ассимиляции: 75 %… 60 %… 45 %…»

Шип на её шее потемнел, съёжился, а потом рассыпался мелкой чёрной пылью, оседая на кожу. Я резко отдёрнул руку, чувствуя, как силы покидают меня, словно вода через пробитое дно.

Лиза открыла глаза. Они были ясными, чистыми, без той мутной пелены, которая уже начинала затягивать зрачки.

— Ты… ты что сделал? — выдохнула она, касаясь пальцами шеи. На коже не осталось даже царапины.

— Ничего особенного, — прохрипел я. — Просто не дал тебе стать чьей‑то марионеткой.

Перед глазами потемнело. Я почувствовал, как пол уходит из‑под рук, и понял, что сейчас отключусь. Последнее, что я услышал, был голос Лизы:

— Саша! Держись!

А потом наступила тишина.

Глава 5

Хирургический удар

Очнуться на полу лаборатории, почувствовав, что кто‑то тщательно пропускает твои мозги через мясорубку — это, знаете ли, чертовски специфический опыт. Вкус во рту был таким, будто я жевал старые медные монеты, а в висках стучала целая бригада лесорубов с бензопилами. Я открыл глаза и уставился в потолок. Плитка. Трещина в форме реки. Знакомо. Вот только на этот раз рядом не было уютного пиканья мониторов. Зато был запах. Гарь, озон и свежая, сводящая с ума медная нота крови.

Моя левая рука, эта каменная кувалда, безвольно лежала на груди, слегка придавливая грудину. Правая затекла под неудобным углом. Ноги… а, да. Ноги снова были мешками с картошкой. Налог не уплачен, сервис отключён. Система внутри меня демонстративно молчала, словно обиженная домохозяйка, которой забыли подарить цветы на годовщину. И в этой звенящей тишине особенно громко прозвучал тихий, хлюпающий, с присвистом звук. Как будто кто‑то пытался дышать через соломинку, заполненную киселём.

Я с трудом повернул голову. Лиза лежала в метре от меня, у самого порога. Глаза закрыты, лицо белое, как простыня из морга. А на её шее, прямо по ходу сонной артерии, пульсировало нечто. Тот самый микроскопический шип, который я так самонадеянно считал уничтоженным. Он не рассыпался в пыль. О нет, эта дрянь просто сбросила оболочку, как змея кожу, и вгрызлась глубже. Намного глубже.

Система внутри черепа лениво мигнула, выдавая баланс белым по чёрному:

КРИТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ (ЛИЗА АНДРЕЕВНА)

ИНФИЦИРОВАНИЕ СОСУДИСТОЙ СТЕНКИ: 89%

ПРОНИКНОВЕНИЕ В ПОЛОСТЬ СОННОЙ АРТЕРИИ

ВРЕМЯ ДО ФАТАЛЬНОГО КРОВОТЕЧЕНИЯ: 00:01:45

Полторы минуты. Да я даже доползти до неё не успею, не то что спасти. Но тело хирурга — это механизм, который работает на рефлексах, даже если мозг уже подписал завещание. Я перевернулся на живот, упёрся правой рукой в пол и рванул вперёд, используя инерцию и силу рук. Ноги волочились позади, безжизненные, тяжёлые, но руки работали. Я полз, как раненый краб, скребя кафель пальцами, оставляя кровавые мазки.

Десять секунд. Я рядом. Опускаюсь на локти, тяжело дыша ей в лицо. Запах её духов, цветочный и строгий, смешался с вонью гниющей аномалии. Шип на шее вздрагивал в такт её пульсу, который становился всё слабее. Вытащить его просто так? Отличная идея, если хочешь устроить фонтан из артериальной крови, который забрызжет потолок. Сонная артерия — не капилляр. Повреждение убьёт её за сорок секунд.

Система подкинула ещё дров:

ОБНАРУЖЕНО ПРОРАСТАНИЕ НИТЕЙ К МОЗГУ

НЕЙРОНАЛЬНАЯ АССИМИЛЯЦИЯ: 14%

Она превращалась в марионетку. Прямо на моих глазах. Моя железная Лиза, которая грозилась вскрыть мне череп, сейчас лежала беспомощная, с торчащим из шеи чёрным жалом. И помочь ей могла только одна вещь — холодная, расчётливая жестокость.

— Прости, милая, — прошептал я, чувствуя, как пересохло в горле. — Это будет больно. Чертовски больно.

Я потянулся к столу. К счастью, после моего прошлого обморока там всё ещё лежал вскрытый стерильный пакет со скальпелем. Пальцы правой руки дрожали, но схватили рукоятку крепко, намертво. Лезвие номер двадцать два — классика для широких разрезов. На первый взгляд, резать человеку шею без наркоза, на грязном полу лаборатории — это преступление. Но когда альтернатива — ходячий мертвец с личиком Лизы, медицинская этика идёт лесом. И даже не просит направления.

Левая рука. Мой персональный зажим. Моя аномальная кувалда. Она не дрожала. Она вообще не имела нервных окончаний в человеческом понимании. Идеальный инструмент для того, чтобы перекрыть кровоток выше раны. Я подполз вплотную, упёрся бесчувственным коленом в её плечо (хоть какая‑то польза от паралича) и приподнял левую руку. Чёрные, обсидиановые пальцы сжались на её шее чуть выше того места, где пульсировала зараза. Пальцы как тиски. Мёртвая хватка. Буквально.

Лиза захрипела, её глаза распахнулись. Мутные, затуманенные болью и вторжением. Она посмотрела на меня, не понимая, что происходит. А я не мог объяснять. Время шло.

— Дыши, Лиза, дыши! — рявкнул я, и скальпель вошёл в плоть.

Разрез. Точный, хирургический, но глубокий. Кожа разошлась, обнажая беловатую фасцию и брызги крови, которая немедленно начала наполнять рану. Но левая рука держала магистраль, и фонтана не вышло — только бурлящий ручеёк. Я работал одной правой, постоянно вытирая кровь о свой же халат, чтобы видеть поле. Ужасно. Антисанитария. Виктор Петрович отдал бы полжизни, чтобы никогда этого не видеть.

Система пестрила красными предупреждениями:

КРОВОПОТЕРЯ: 180 МЛ

ТРАХЕЯ ДЕФОРМИРОВАНА ОТЕКОМ

НЕОБХОДИМА ТРАХЕОСТОМИЯ

Отёк нарастал. Инфекция распухала прямо в сосудах, передавливая трахею. Она задохнётся раньше, чем истечёт кровью. Вот тебе и бонусные условия!

Скальпель снова в деле. Я резал ниже, по срединной линии шеи, раздвигая мышцы, как слои мокрого шёлка. Грудинно‑щитовидная мышца. Грудинно‑ключично‑сосцевидная. Кровь везде. Я шептал проклятья сквозь зубы, материл Морозова, эту лабораторию, себя и всю чёртову несправедливость мира. Лиза хрипела, её руки слабо царапали пол, но левая рука держала её шею намертво, не давая ни вздохнуть, ни дёрнуться.

Трахея. Вот она, кольчатая трубка, чуть ли не лопающаяся от давления. Я перехватил скальпель, делая вертикальный разрез между кольцами. Воздух со свистом ворвался в лёгкие. Но надолго ли? Нужна трубка. Трахеостомическая. В лаборатории? Ха! Тут даже пипетки не все на месте.

Мой взгляд зацепился за стойку с пробирками. Металлическая, титановая, толщиной с мизинец. Стеклянную вставлю — раздавит, а титан выдержит. Я выхватил пробирку из штатива, одним движением обломил дно о край стола (острые края, привет, эмфизема) и, слегка расширив разрез скальпелем, вбил обломок в трахею Лизы. Грубо. Жестоко. По‑средневековому. Но она задышала. Жадно, со свистом, хрипя, но задышала.

Система:

ТРАХЕОСТОМА УСПЕШНО НАЛОЖЕНА

ВРЕМЯ ДО ФАТАЛЬНОГО КРОВОТЕЧЕНИЯ: 00:00:32