Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 11

ПРОРАСТАНИЕ НИТЕЙ: 47%

Полминуты. Нити уже тянулись к её мозгу, чёрные, пульсирующие корни, оплетающие сосуды. Нужно вытаскивать эту заразу. И сейчас же.

— Лиза, — я склонился над ней, заглядывая в её расфокусированные глаза. — Лиза, слышишь меня? Я вытаскиваю эту дрянь. Держись.

Она что‑то просипела сквозь импровизированную трубку. Похоже на «Убью». Отлично. Значит, в сознании.

Я переложил скальпель в зубы, как пиратский кинжал. Правой рукой взял с стола длинный анатомический пинцет. А левую, свою мёртвую, холодную руку, чуть ослабил на артерии, сдвигая давление вниз, чтобы создать подобие турникета и одновременно обнажить место входа шипа.

Антиасептического пакета нет. Стерильности нет. Только я, мои руки и проклятая анатомия.

Я зацепил края раны пинцетом, разводя их в стороны. Кровь хлынула активнее, но левая рука тут же отреагировала, усиливая давление. Система перед глазами рисовала подсвеченную зелёным схему: где проходит шип, где его корни‑нити впились в стенку сосуда. Выдернуть — значит порвать артерию изнутри. Нужно выкручивать. Как клеща. Медленно, аккуратно, попутно подрезая нити скальпелем.

Я выплюнул скальпель в правую руку. Лезвие скользнуло в узкую рану, нащупывая чёрные корни. Воскликнуть от отвращения — не хватит дыхания. Я подцепил первую нить. Она была твёрдой, как проволока, и влажной. Резко дёрнул. Нить лопнула с тихим щелчком, а Лиза дёрнулась всем телом. Её рука, живая, горячая, вцепилась мне в запястье правой руки. Больно. До хруста. Но я продолжал.

Вторая нить. Третья. Я выпалывал эту заразу, как сорняк с корнями, матерясь сквозь стиснутые челюсти так, что позавидовал бы сапожник. Пот заливал глаза, кровь пропитала мой халат насквозь, мы были похожи на двух участников ритуального жертвоприношения, перессорившихся над алтарём.

— Почти… — выдохнул я, подцепляя последний, самый глубокий корень, который уже почти достиг внутренней сонной артерии. — Ещё секунду…

Пинцет сомкнулся на самом основании шипа. Тянул осторожно, как сапёр — провод из бомбы. Шип поддался. Выскользнул с противным, влажным чавканьем, таща за собой обрубки мёртвых нитей.

Я вытащил его.

И в этот момент левая рука, моя каменная затычка, сорвалась. Кровь ударила фонтаном. Алая, яркая, под давлением. Но я был готов. Скальпель полетел в сторону, правая рука с пинцетом — тоже. Я просто припечатал обе ладони к ране на её шее. Правую, живую, поверх левой, мёртвой. Сжал что было сил.

Держи, Ким. Держи эту жизнь в руках. Буквально.

Система радостно пискнула:

КРОВОТЕЧЕНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО

НОСИТЕЛЬ СТАБИЛИЗИРОВАН

ШИП ИЗВЛЕЧЁН

Лиза закашлялась, выплёвывая сгустки крови через импровизированную трахеостому. Её глаза, мутные и безумные, постепенно обретали осмысленность. Она смотрела на меня — на моё окровавленное лицо, на руки, сжимающие её горло, на грязный пол под нами.

— С‑саша… — просипела она еле слышно, голос дрожал, но в нём уже прорезалась та самая, знакомая стальная нотка.

— Молчи, — прохрипел я в ответ, чувствуя, как руки сводит судорогой от напряжения. — Просто дыши. Чёрт с тобой, дыши.

Она закрыла глаза, но её пальцы на моём запястье разжались не до конца. Она держалась за меня. Как за якорь в шторме. И я стоял на коленях в луже крови, парализованный ниже пояса, с окровавленными руками, и чувствовал себя… живым. Ужасно, больно, но живым.

Мы просидели так минут десять. Я физически ощущал, как под моими ладонями затихает пульс, как края раны начинают склеиваться, как дыхание Лизы становится ровнее. Наконец, я слегка ослабил хватку. Крови не было. Только багровый синяк на её шее и глубокий порез, который, к моему изумлению, не кровил. Будто ткань вокруг него омертвела и запечатала сосуды.

Я убрал руки. Левая рука вернулась ко мне, тяжёлая и послушная. Правая — дрожала, как лист на ветру.

— Что… это было? — спросила Лиза, медленно поднимаясь на локтях. Её взгляд скользнул по титановой трубке, торчащей из её горла, и в её глазах мелькнул ужас. Она схватилась за шею, но я перехватил её руку.

— Не трогай! Это трахеостома. Импровизированная. Спасла тебе жизнь, между прочим. Можешь не благодарить, просто купи мне выпивку, когда я снова смогу ходить. Если смогу.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них было всё: страх, боль, облегчение и… что‑то ещё. Что‑то горячее, пробивающееся сквозь её привычную броню профессионализма.

— Ты… же не пьешь… и ты разрезал мне горло!

— Ну, технически я сделал тебе трахеостомию, чтобы ты не задохнулась, и ушёл от летального кровотечения. А ты бы предпочла задохнуться?

— Я бы предпочла… — она осеклась, потому что дверь в лабораторию распахнулась.

На пороге стояла Света. С новыми пирожками, судя по запаху. Она замерла, уронив пакет на пол. Её глаза, и без того огромные, стали размером с блюдца, когда она увидела нас: меня, парализованного, в крови с ног до головы, и Лизу, с окровавленной шеей и торчащей из горла пробиркой.

— А‑а‑а! — пронзительно взвизгнула она так, что у меня зазвенело в ушах. — Убивают! Помогите!

— Света, заткнись! — рявкнул я, но было поздно.

Её визг привлёк внимание. По коридору затопали ноги, и через секунду в дверях выросла фигура. Нет, не Лёха. И не Морозов.

Анастасия.

Она выглядела как всегда — безупречно и безумно. Шёлковый халат, распущенные волосы, хищный прищур. Она обвела взглядом разгромленную лабораторию, нас, кровь на полу, и её губы растянулись в широкой, плотоядной улыбке.

— О, — протянула она, шагая через порог и презрительно переступая через рассыпанные пирожки. — Какая прелесть. Беспомощный хирург и его раненая медсестра. Выглядите как герои готического романа. Только крови маловато.

— Анастасия, — прошипел я, пытаясь сесть прямее, но ноги не давали. — Убирайся к чёрту. Нам не до твоих фантазий.

— А вот это уже не тебе решать, Саша, — она подошла ближе, наклонилась надо мной. Её духи, тяжёлые и приторные, забили запах крови. — Ты теперь не главный. Ты — калека. А я… я люблю калек. Они так благодарны.

Её палец скользнул по моей щеке, оставляя кровавый след. Я отдёрнулся, но увернуться не смог. Лиза, всё ещё слабая, попыталась подняться, но рухнула обратно, судорожно вцепившись в титановую трубку в горле.

— Не трогай его, сука! — прохрипела Лиза, но её голос был слаб, как писк комара.

Анастасия лишь рассмеялась. Её взгляд упал на пинцет, который я обронил рядом. На нём, зажатый между браншами, всё ещё лежал чёрный, блестящий шип.

О-о-о, это было моей ошибкой. Моей фатальной, идиотской ошибкой.

Анастасия потянулась к пинцету.

— Какая интересная штучка, — промурлыкала она. — Можно посмотреть?

— НЕ ТРОГАЙ! — заорал я, вскидывая левую руку.

Но она была быстрее. Её пальцы сомкнулись на пинцете.

И шип отреагировал.

Он не взорвался. Не зашипел. Он просто… потёк. Как кусок льда под огнём. Чёрная, маслянистая субстанция потекла с пинцета прямо на пальцы Анастасии.

— Ой! — она отдёрнула руку, выронила пинцет. — Он горячий!

Шип ударился об пол, брызнул чёрными каплями, которые немедленно начали расползаться по кафелю. Но одна капля… одна капля попала точно в вентиляционную решётку, вмонтированную в плинтус стены. Маленькую, неприметную решётку центрального кондиционирования.

Система в моей голове взорвалась каскадом красных алертов:

КРИТИЧЕСКОЕ НАРУШЕНИЕ ИЗОЛЯЦИИ

АНОМАЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ В СИСТЕМЕ ЦИРКУЛЯЦИИ

РАСПРОСТРАНЕНИЕ: 100%

ЗОН ИНФЕКЦИИ: ВСЕ ПОМЕЩЕНИЯ КЛИНИКИ

Я уставился на решётку. Туда, куда утекла чёрная капля. Вентиляция. Центральная. Которая гоняет воздух по всей клинике. По палатам, по коридорам, по оперблоку.

Мы все дышим этим воздухом.

Анастасия, всё ещё улыбаясь, смотрела на свои пальцы, на которых оставался чёрный, жирный след.

— Какая забавная грязь, — хихикнула она. — Пойду помою руки.