Проклятый Врач. Том II (СИ), стр. 9

Лёха перевёл взгляд с меня на Лизу, будто искал у неё поддержки. Но Лиза только коротко кивнула — мол, он прав.

— Ладно, — буркнул Лёха. — Но если нас поймают, я скажу, что ты меня гипнотизировал.

Я криво усмехнулся.

Мы дождались, пока Лиза уйдёт в ординаторскую — я соврал ей, что собираюсь спать, и впервые в жизни не испытал угрызений совести за враньё. Слишком многое стояло на кону. Лёха снова взялся за ручки кресла и покатил меня по служебным лестницам, пыхтя, как паровоз на крутом подъёме.

— Если нас поймают, — пробормотал Лёха, нервно оглядываясь по сторонам, — я скажу, что ты меня гипнотизировал. Или угрожал скальпелем.

Я криво усмехнулся.

Лаборатория встретила нас запахом реагентов и тяжёлой, давящей тишиной. Здесь всё было на своих местах: микроскоп, центрифуга, спектрометр. И свинцовый контейнер, который мы притащили из операционной.

Я велел Лёхе ждать за дверью — вдруг придётся быстро ретироваться, всё‑таки он мой заместитель, а не свидетель по делу о самоуправстве. Заперся изнутри. Подъехал к рабочему столу.

Святая святых.

Надел перчатки — тонкие, латексные. Не для стерильности — чтобы не оставлять отпечатков на том безумии, которое собирался изучать. Открыл свинцовую крышку. Внутри лежали осколки «титановых» пластин, соскобленные с пола. Они больше не шевелились. Просто куски чёрного, пористого металла, похожего на пемзу.

Пинцетом я достал один фрагмент и положил на предметное стекло. Подсунул под окуляр микроскопа. Включил максимальное увеличение.

И обмер.

На первый взгляд, структура напоминала спрессованный хрящ. Но внутри этого хряща пульсировали клетки. Человеческие клетки, только изменённые до неузнаваемости. Они делились — с бешеной, неестественной скоростью, словно я смотрел ускоренную съёмку деления зиготы. Это была не просто аномалия. Это была фабрика.

Подключил спектрометр. Аппарат загудел, анализируя образец. Система в моей голове тоже не дремала. Перед глазами вспыхнули строки — будто кто‑то щёлкнул выключателем в тёмной комнате:

'Генерация аномального поля: активна.

Частота: 7,8 Гц (резонанс Шумана).

Эффект: ускорение клеточного деления (в 10 раз).

Вторичный эффект: деградация нейронных связей коры головного мозга'.

Так вот оно что. Ускоренное деление клеток. Эффект молодости. Эликсир бессмертия для толстосумов, готовых заплатить любые деньги за лишнюю морщину на лице. Пластина, вшитая в скулу, заставляла кожу регенерировать, подтягивала мышцы, стирала годы. Кто устоит перед таким? Богданов, звёздный мальчик, даже не заметил бы подвоха. Просто проснулся бы через неделю после операции свежим, как огурчик, с идеальной челюстью. А потом… потом начался бы кошмар.

Деградация нейронных связей. Сознание бы стёрлось, превратившись в кашу. Он бы сошёл с ума. Сначала лёгкие провалы в памяти. Потом паранойя. Потом — полная овощная неподвижность с лицом голливудской звезды. Красивая пустая оболочка.

Но самое страшное было не это. Система выдала ещё одну строку. Короткую. Холодную. Как приговор судьи:

«Источник материала: переработанные носители низшего класса».

Я уставился на эти слова. Переработанные носители. Низший класс.

Это же люди. Те самые бездомные, бродяги, которых мы находили в подворотнях. Те, чьи тела мутировали, превращаясь в чудовищ от контакта с проклятиями. Кто‑то собирал их. Убивал. Перемалывал их плоть, их кости, их аномальную энергию — и делал из этого импланты для элиты. Бизнес на проклятиях. Бизнес на людях. Каннибализм под соусом эстетической медицины.

Меня замутило. Не от запаха или вида, а от осознания масштабов. Система рушится, говорил Морозов. Да, система рушится. Но кто‑то уже построил на обломках этой системы новый бизнес. Кто‑то продаёт мясорубку под видом клиники красоты. И этот кто‑то сидит не в мрачном подвале с жертвенным алтарём. Он сидит в офисе, подписывает контракты на поставку оборудования и платит налоги.

Я вытащил пластину из‑под микроскопа, положил на стол. Достал скальпель. Нужно было проверить твёрдость. Нажал лезвием на чёрный пористый металл.

Лезвие скользнуло. Слишком легко. Металл был… тёплым. Он реагировал на моё прикосновение. И не просто реагировал.

Система взвыла, голос в голове зазвучал, как сирена тревоги:

'Внимание! Резонанс с инородным объектом!

Синхронизация: 45 %.

Контакт с активным носителем: ошибка параметров!'

Пластина на столе начала вибрировать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Она дрожала, как мобильный телефон, по которому звонит маньяк. Звук нарастал. Тонкий, свистящий писк, от которого заныли зубы.

— Твою мать, — я отдёрнул руки.

Пластина лопнула. Резко, со звуком лопнувшей струны. Осколки разлетелись по столу, как брызги от выстрела. Но один из них… один не просто отлетел.

Это был не осколок. Это был шип. Микроскопический, чёрный, блестящий, как капля чернил. Он вылетел из лопнувшей пластины с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Как пуля. Как жало змеи.

Я услышал тихий всхлип.

Обернулся.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. На пороге стояла Лиза. Моя железная Лиза. Она, видимо, всё‑таки пошла за мной. В руке она держала шприц с обезболивающим — пришла помочь, пришла спасать мою упрямую задницу.

Она стояла, замерев, и её глаза — широко раскрытые, серые, полные непонимания — смотрели мимо меня. На её шее, прямо над ключицей, торчал крошечный чёрный шип. Капля крови выступила вокруг него, яркая, алая, неестественно красивая на бледной коже.

— Саша… — её голос дрогнул. Пальцы разжались, шприц со стуком упал на кафель. — Саша, мне… мне больно.

И она рухнула. Как подкошенная. Без звука, без крика. Просто отключилась, ударившись затылком о косяк.

Я рванулся к ней. Ноги? К чёрту ноги! Я забыл о параличе, забыл о налоге в два месяца за шаг. Я просто бросил кресло и упал на пол, ползя к ней на руках, как раненый краб.

— Лиза! Лиза!

Я дотянулся до неё. Перевернул на спину. Лицо белое, как мел. Дыхание прерывистое, мелкое. Шип на шее пульсировал. Он дышал. Он жил в ней, вгрызаясь в плоть, запуская свои корни в её кровоток.

Система перед глазами бешено мигала красным:

'Обнаружено внедрение низшего паразита.

Носитель: чистый (не мутировавший).

Вероятность ассимиляции: 100 %.

Время до тотального контроля: 00:02:00'.

Две минуты. Две чёртовы минуты. Я смотрел на неё, на свою Лизу, на женщину, которая только что сказала, что не отпустит меня. И внутри меня что‑то сломалось. Не позвонки, не нервы. Какая‑то внутренняя пружина, та самая, что удерживала меня в рамках человечности.

Я не отдам её. Не отдам этому чёртовому мясорубу. Никому.

В голове щёлкнуло. Система, до этого работавшая на остатках резерва, вдруг вспыхнула с новой силой, будто кто‑то дёрнул рубильник. Боль ударила по нервам, как разряд тока, но я не обратил на неё внимания.

— Держись, Лиза, — прохрипел я, прижимая пальцы к её шее рядом с шипом. — Держись, слышишь?

Интерфейс в сознании замелькал, выдавая поток данных: температура тела, частота пульса, скорость распространения аномального поля. Система пыталась найти способ нейтрализовать паразита, но алгоритмы спотыкались, выдавали ошибки.

«Ошибка. Ошибка. Ошибка».

— Не смей, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Не смей сдаваться.

Я потянулся к внутреннему резерву. Два процента. Потом ещё два. Потом ещё. Боль становилась невыносимой, перед глазами плыли чёрные пятна, но я продолжал тянуть энергию, заставляя систему работать, искать, считать.

'Аномальное поле носителя: 87 %.

Порог ассимиляции: 90 %.

Оставшееся время: 00:00:43'.

Сорок три секунды.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове вспыхивали схемы, формулы, обрывки воспоминаний о старых исследованиях Морозова. Что‑то было там, на краю памяти… что‑то про резонанс, про подавление аномальных частот…