Отпечаток на бархате, стр. 3

Наверняка он сочувствовал кэбмену, которому пришлось чинить ось под проливным дождем.

— Грабитель обронил сережку, — вставил один из полисменов и протянул ее нам на открытой ладони. — Мы нашли ее на полу, у четвертой витрины.

Корраван подставил руку, и полисмен передал ему чудесную маленькую вещицу — жемчужину в золотой оправе с мелкими изумрудами, напоминающими листочки соцветия.

— Выходит, содержимое одной витрины О’Салливан успел переложить в сейф, а остальное… — заговорил Корраван.

— Остальное пропало, — закончил за него Атертон. — Вероятно, грабитель вскрыл все витрины и пересыпал драгоценности в мешок. Наверное, даже в два мешка, чтобы золотые слитки не раздавили хрупкие камни — жемчуг, изумруды и опалы.

— Хм, слитки? — поднял брови я.

— Именно. В четвертой витрине лежало несколько штук — больше для привлечения внимания. Фрэнсис считал, что их вид заставляет покупателей задержаться в лавке.

— У каждой витрины свой ключ?

Атертон удрученно кивнул.

— Да, но после того, как Фрэнсиса застрелили, несложно было забрать у него из кармана всю связку.

— Кому известен код сейфа? — поинтересовался Корраван.

— Только нам двоим, больше никому.

— Что насчет вашей супруги?

— Нет, Майна его не знает. Жена Фрэнсиса тоже.

— Не могли бы вы открыть замок? — попросил Корраван.

Атертон встряхнулся всем своим тощим телом, поднялся со стула и бросил подозрительный взгляд на полисмена. Тот покорно вышел из комнаты. Ювелир отпер сейф и показал нам черный бархатный лоток, разделенный на несколько отсеков, каждый из которых был заполнен сияющими драгоценностями. Лоток он выдвинул всего на шесть дюймов, готовый в любую секунду затолкнуть его обратно, если мы вдруг вознамеримся коснуться сокровищ. Изучив коллекцию, Корраван жестом разрешил убрать ее в сейф. Атертон с облегчением захлопнул тяжелую дверцу и повернул ключ в замке.

— Не происходило ли на прошлой неделе чего-нибудь необычного? — поинтересовался я. — Возможно, в продаже появилось нечто особенное?

— Да-да, — судорожно вздохнул Атертон. — К нам поступило ожерелье леди Гленартур. Не на продажу, для чистки. Графиня оставила его в пятницу. После чистки она планировала надеть его на один торжественный прием. Так вот, оно пропало.

Я знал семью Гленартуров. Графский титул они носили несколько столетий. Граф был весьма влиятельным членом парламента и имел долю в Британской железнодорожной компании. Ожерелья, впрочем, я никогда не видел, а потому попросил:

— Можете его описать?

Атертон снова уселся, достал из ящика стола лист писчей бумаги с тиснением и взял ручку. Рисовал он в манере, свойственной левшам — справа налево, чтобы не испачкать чернилами рукав. Перед нашими глазами появилось изображение короткого ожерелья с ограненными жемчужинами, как мне сперва показалось. В середине его была свободно закреплена подвеска, которую Атертон заштриховал крест-накрест — стало быть, не белая, цветная.

— В центре у нас неограненный сапфир, — пояснил он. — Остальные камни — бриллианты.

Вот как? Значит, не жемчуг? Господи боже мой…

— Что значит неограненный? — поднял брови Корраван.

Атертон сложил ладонь чашечкой.

— Неограненный — это округлой формы, без граней. Подобный способ обработки подчеркивает исключительное качество драгоценного камня. Графиня специально наняла Фрэнсиса, дабы он обточил сапфир под подвеску.

— Сколько стоило ожерелье? — пробормотал я.

— Двадцать три сотни фунтов, — слегка поколебавшись, ответил Атертон.

За такие деньги можно было бы построить прекрасный дом.

— Где оно лежало? — вступил Корраван.

Атертон указал рукой на дверь за спиной.

— В шкафчике, в мастерской. Мы помещаем там драгоценности, когда замачиваем их в особом чистящем растворе. Мастерская, естественно, всегда закрыта, и шкафчик заперт на замок, как и те, что стоят здесь. Фрэнсис полировал каждый камень по отдельности, проверял, как они сидят в оправе.

— Вам приходилось раньше работать с драгоценностями для Гленартуров? — продолжил Корраван.

— Нет, не приходилось, — печально улыбнулся Атертон. — И, по всей видимости, больше не придется.

— Страховка покроет ваши убытки, — попытался ободрить его я.

— Семейную реликвию она не заменит. — Атертон с тяжелым вздохом открыл ящик стола. — Слава богу, у нас есть журналы учета драгоценностей, и грабитель их, как ни странно, не забрал.

Я и впрямь был удивлен. Имея на руках журнал, мы могли разослать описание украденного по ломбардам. Либо вор не знал о подобной практике ювелиров, либо планировал вывезти добычу из Лондона.

Атертон с щелчком закрыл ящик.

— Если даже драгоценности удастся найти, страховка мою репутацию не спасет. Доверие — это вопрос общественного мнения. Одна неприятная история в газетах способна его разрушить.

Это мы с Корраваном представляли себе совершенно четко и без Атертона.

— Уже пошли слухи, — горько сказал ювелир. — Вероятно, теперь мне конец.

Содрогнувшись всем своим тощим телом, он добавил:

— Не знаю, как сообщить об этом Майне.

После этих слов я вновь невольно проникся к нему сочувствием. Атертон был прав: даже если мы обнаружим драгоценности, его имя до конца жизни будут связывать с грабежом и убийством.

— Вы с мистером О’Салливаном владели равными долями в предприятии? — задал вопрос Корраван.

— О да, мы с самого начала были равноправными компаньонами, — ответил Атертон, и в его глазах вспыхнул неприятный огонек.

Я вновь отметил: он настороже.

Интересно… Если они были равноправными партнерами, отчего на дверях лавки не фигурирует имя О’Салливана? Я промолчал. У Корравана свои методы. Он придерживал важные вопросы, словно козыри в рукаве, и задавал их в подходящий момент.

— Что насчет его супруги? — спросил Корраван.

— Аделия? Она в больнице.

Атертон явно растревожился, вспомнив о жене О’Салливана, и я с радостью подумал: все же он не совсем бесчувственный сухарь.

— Мы ее навестим, — продолжил Корраван.

— Мы сочувствуем вашей утрате, — добавил я.

— Да, спасибо, — буркнул Атертон, покосившись на сейф.

Я сдерживался, пока мы не вышли на улицу, и лишь там поделился с Корраваном: вероятно, многие сочли бы настоящим несчастьем гибель компаньона, а не потерю денег.

Больница на Денмарк-стрит находилась недалеко от ювелирной лавки. Дождь почти прекратился — с неба падали лишь редкие капли. Мне в этой больнице раньше бывать не доводилось, а вот Корраван уверенно открыл дверь и сразу повернул из холла налево, к кабинету. Услужливый клерк просмотрел список пациентов и сообщил, что миссис О’Салливан лежит в женском отделении, на третьем этаже.

Палата оказалась узкой и длинной, словно огромный железнодорожный вагон с пыльными, давно не мытыми окнами. Впрочем, на серых стенах висело несколько довольно живеньких картин, в палате пахло свежевыстиранным постельным бельем, а деревянные половицы были вычищены до блеска. От стоящей в центре печи распространялось приятное тепло. Подошедшая к нам сероглазая медицинская сестра внимательно изучила Корравана.

— Вы из полиции?

Мы дружно кивнули, затем Корраван уточнил, где лежит миссис О’Салливан, и нас подвели к отгороженному занавеской углу у дальней стены.

— Насколько тяжело она ранена? — спросил Корраван.

Сестра скорбно опустила уголки губ.

— У нее серьезная травма головы и несколько кровоподтеков. Зверское нападение, сэр.

Она отдернула занавеску, но остановила нас, когда мы сделали шаг вперед.

— Вдвоем нельзя, пусть пройдет только один.

Заметив, что миссис О’Салливан молода и красива, Корраван отступил в сторону, хотя и остался рядом, намереваясь не пропустить ни слова. Он упорно считал, что моя персона внушает женщинам больше доверия. Несчастная жена погибшего ювелира полусидела в кровати, опершись о подушки; ее голова была аккуратно перебинтована. Милое личико, робкие карие глаза. Я мягко заговорил: