Петербургский врач 9 (СИ), стр. 51

Он замолчал и повернул чашку на блюдце ручкой к себе. Потом посмотрел на меня.

— Вадим Александрович. Мне нужна ваша помощь.

Ну разумеется. Бесплатно никто ничего не делает, и полковник жандармского корпуса в этом смысле ничем не отличается от других.

И помогать, видимо, придется. Иначе обер-прокурор Синода принесет наш брак в жертву традициям с легкостью. Ему точно не нравится, когда семнадцатилетние девицы бегут от родителей. Разврат, попрание устоев, и что там еще говорят в таких случаях.

Поэтому…

— Чем я могу помочь?

— Мотодзиро Акаси, — сказал он. — Запомните это имя. Японский полковник. До войны сидел здесь, в Петербурге, военным агентом при посольстве. Сейчас в Стокгольме, в той же должности. Занимается тем, что поддерживает всех, кто против российского правительства. Финнов, поляков, наших социалистов, наших бомбистов, кого угодно. Хоть черта лысого. Через него идет огромный поток денег. Цель простая: пока армия воюет с Японией, устроить в тылу побольше беспорядков. Чем больше, тем лучше.

— Ясно.

— Япония — сильный противник. У него много возможностей. Японское правительство не скупится.

Беседин развел руками.

— В принципе, я их понимаю. На их месте я делал бы то же самое. Япония сильный противник. Воюет она с умом. Можно ли было избежать кровопролития, вопрос отдельный, и не ко мне. Теперь у нас то, что есть.

— Я думал, что уехал с войны.

— Увы, она едет следом.

Эту фразу он сказал уже жестко, без каких-то шутливых интонаций.

Мимо окна прошел городовой, остановился, посмотрел на что-то через дорогу и пошел дальше. Беседин задумчиво проводил его взглядом.

— Вам знакомо словосочетание «Полярная звезда»?

— Только как название звезды. Но, похоже, речь сейчас не о ней.

— Совершенно верно. Это петербургская масонская ложа. В ней несколько десятков человек. О большинстве ничего плохого сказать не могу. Кто-то верит в эти идеи, кто-то пришел ради знакомств и связей, кто-то из любопытства. Адвокаты, инженеры, профессора, литераторы. Говорят о конституции, о свободе печати, о будущем страны. Ничего страшного. Разговоры. Но…

Он замолчал. Я ждал.

— Первый и пока единственный руководитель ложи. Михаил Борисович Кольчугин, сорока пяти лет. Юрист по образованию, совладелец страховой конторы, человек состоятельный. Несколько лет прожил во Франции, там и вступил в ложу. Вернулся и создал здесь свою. Он хочет перемен. Любой ценой. Пусть льется кровь — ничего страшного. Он доверяет не всем. Есть узкий круг, с которым он говорит иначе, чем на общих собраниях. Кольчугин пришел к выводу, что петициями ничего не добьешься. Нужно что-то другое. Через знакомого финского деятеля он вышел на Акаси. Хотя, может, наоборот — Акаси вышел на него. Так или иначе, Кольчугин намерен устроить контрабанду в Петербург. Не ящик револьверов, доктор. Огромные партии. Винтовки, патроны, гранаты, взрывчатка, тысячами. Скорее всего, морем, потому что по суше столько не провезешь. Если у него получится, по городу потекут реки крови. Я не преувеличиваю.

— И что я смогу сделать? Я, вообще-то, врач!

— Именно поэтому. У нас в ложе есть свой человек. Он вас рекомендует. Вы вступите в ложу.

Вот это да. Но, в общем-то, все верно. Кем я только не был, а вот масоном — нет. Непорядок. Никуда не годится. Надо срочно исправлять. Здравствуй, Аня, я масон.

Лицо у меня, похоже, сильно изменилось, потому что Беседин усмехнулся.

— Вы будете рекомендованы как врач, который делает операции, каких никто не делает. Насколько мне известно, это чистая правда, так что и врать никому не придется. Хотя, если надо, мы соврем запросто.

Я пожал плечами. В последней фразе сомнений не было никаких.

— У Кольчугина что-то с рукой, — продолжал он. — Что именно, не знаю. Но он показывал ее нескольким докторам и ни один ему не помог. Он неизбежно обратится к вам. Удастся ли вам что-то сделать, непонятно, но вы, по крайней мере, сблизитесь. Он будет вам доверять. А дальше решим, что делать. Нам нужно пресечь контрабанду. Нам нужны пароход, груз и люди, которые его встречают.

Очень хотелось отказаться. Сказать «нет». Очень. Надоели эти шпионские игры.

Но с другой стороны, Беседин помог. Может даже и спас. С третьей стороны, правда, если посчитать, кто больше сделал для кого, жандармский корпус для меня или я для него, еще неизвестно, что получится. Но здесь не торговля. Не магазин, не базар. И, помимо прочего, я не хотел, чтобы Петербург умылся кровью. Это не личная услуга Беседину или кому-то еще. Совсем другое.

— Куда деваться, — вздохнул я. — Стану масоном. Наверное, это престижно. Или еще какие-то плюсы от должности. Доплачивают, может, за масонство. Масон первого разряда — плюс двадцать рублей в месяц от государства. Так ведь, правда?

Беседин засмеялся.

— Я на вас рассчитывал, Вадим Александрович. Подробности через несколько дней. Пока ничего не делайте, просто ждите. Супруге можете сказать, что вас попросили о помощи, но без фамилий.

— Хорошо. Тогда и у меня вопрос. Я могу наконец-то выйти на службу в лечебницу?

— Конечно!

— Я без диплома. Надзиратель, который ведет больных. Если будут неприятности из-за того, что я лечу, не совсем имея права, к вам можно будет обратиться?

— Да, безусловно. Поможем. Это как раз то, что мы можем. — Он закивал. — Но повторю еще раз: по щелчку пальцев решаются не все проблемы. Не пишите себе на дверь «профессор медицины». Все, что можно делать тихо, делайте тихо.

— Я так и собирался.

— Правильно, — одобрил Беседин.

Мы посидели еще немного, потом он расплатился за оба кофе, надел пальто и вышел. Я посидел еще минуту. Масон. Аня будет смеяться. Или не будет.

Она не смеялась. Слушала, сидя за моим столом, где так и осталось лежать письмо Ольхину, и на слове «Победоносцев» закрыла глаза. Потом открыла.

— Пообещал.

— Да. Беседин говорит, что слово держит.

— Он Победоносцев, Вадим. Он с папой одного поля. Даже знакомы.

Она посмотрела на письмо.

— Ольхину все равно отправлю. Пусть знает про экспертов.

— Отправляй, конечно.

Про поручение я сказал, как велел Беседин: без фамилий. Есть люди, которые везут в город оружие. Есть общество, в котором я должен появиться и лечить одного человека. Что дальше, не знает никто, включая жандармов.

Она вздохнула. Без слов, просто выдохнула и провела ладонью по лицу.

— Значит, опять.

— Опять.

— Ладно. — Она встала из-за стола. — Ты знаешь, что я делала сегодня, пока тебя не было? Я написала Ольхину. А потом села за анатомию, потому что больше делать было нечего, а сидеть и ждать я не могу. И знаешь, что я тебе скажу? Это ужас, Вадим. Полный ужас. Я учу кости черепа. Их двадцать три, и у каждой по три латинских названия, и на каждой по десять отверстий, и через каждое проходит нерв, у которого еще одно название. Я выучила клиновидную. Я ее выучила, я могу нарисовать ее с закрытыми глазами. И тут я открываю следующую страницу, а там решетчатая. И она еще хуже.

— Решетчатая хуже, — засмеялся я. — Хуже нее нет ничего на свете!

— И это только кости! А потом мышцы, а потом сосуды, а потом все, что внутри. И латынь. Скоро все это нужно будет сказать вслух перед комиссией, а они будут смотреть на меня, как на графскую дочку, которая заскучала в гостиной.

Она остановилась посреди комнаты.

— И знаешь что? Я выучу. Просто мне надо было это кому-то сказать.

— Ты правильно все сделала, — я обнял ее. — Я в тебя верю. И верить в тебя очень нетрудно.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня и, кажется, впервые за день улыбнулась.

— Хорошо. А теперь вот что. Я думаю, это надо отметить.

— Отметим. Но что именно?

— Победу над папенькой. Предварительную. Очень осторожно, чтоб не сглазить. Выпить вина. Одну бутылку на троих. Позовем Семёна. Без него бы у нас ничего не получилось. Кто присягнул у мирового, что пропил твои три рубля на телеграмму⁈